На золотом крыльце… Помешался мир на золоте. Карманы греет ˗˗ душу леденит. Ну, не в прямом смысле, на золотом крыльце. Это образно. В моём понимании ˗˗ это свежеструганные доски, смолкой пахнущие, стружки рядом, россыпь опилок. Крыльцо˗то уже слажено, доска к доске подогнана, и вот окончательный штрих: последнюю ступеньку надо загнать в паз обухом топорика, а вдруг, – заклинило, не идёт. И, как назло, наплывает туча, молнии луговину шьют. Надо бы успеть вбить последнюю ступеньку до ливня, а то потом древесина разбухнет, и жди, когда высохнет. Так и будешь прыгать через ступень. Надо спешно подтесать уголок доски, но и сильно торопиться нельзя – напортачишь и будет ступенька хромать. Нет, торопиться нельзя, а поторапливаться надо.

Поезд шёл вдоль Волги, по левому берегу, и вода в утреннем свете была не серой, а какой-то оловянной, тяжёлой. Зоя Ивановна сидела у окна в купе и смотрела, как за стеклом тянутся туманные займища, редкие ивы, покосившиеся домики бакенщиков. До Астрахани оставалось часа два. Прибытие в шесть. Она ехала на могилу матери. Впервые за сорок лет.

I. КАПЛЯ

Июнь 1740 года выдался в Петербурге душным. В каземате Петропавловской крепости воздух стоял тяжёлый, сырой, пропитанный запахом камня и мышиного помёта. Артемий Петрович Волынский сидел на топчане, укрыв ноги рогожей, и слушал, как где-то за стеной капает вода. Капли падали размеренно, с промежутком в удар сердца. Он считал их, чтобы не сойти с ума. Досчитал до тысячи и сбился. Девятнадцатого июня ему объявили приговор. Как «начинателя злого дела» приговорили к посажению на кол живым, предварительно вырезав язык. Через четыре дня императрица Анна Иоанновна смягчила наказание: Волынскому вместо посажения на кол назначили четвертование.

Иван приехал в село к дядьке Петру не по большой воле: городские дела рассыпались, нервы звенели, а дядя написал коротко: «Приезжай. Дом твоего деда цел. Тут тихо. И кормят». Село называлось Байга. Оно было таким маленьким, что даже ветер, казалось, знал здесь каждую тропинку и не шумел зазря. Дом дяди Петра стоял на краю, у самой степи. От двора пахло дымом, полынью и чем-то тёплым, давно знакомым, хотя Иван никак не мог вспомнить чем — давно не был в этих краях.

Как-то редактор нашей газеты вызвал меня к себе в кабинет.

— У меня к тебе поручение, — говорит, — давай, живо отправляйся в деревню Чукур-Чакур. Там местный дед Салман на днях отмечает столетний юбилей. Материал об этом к завтрашнему дню должен лежать у меня на столе… Свободен! — добавил он, давая понять, что разговор закончен, и привычно принялся черкать лежащую перед ним статью.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

СЕРПЕНТАРИЙ

Прилетев домой, Николай сразу же позвонил по телефону в банк и доложил управляющему, что в столицу он съездил не зря, и соответствующий приказ о его назначении на должность заместителя управляющего по безопасности подписан задним числом, с момента его убытия в Москву. Так что, главбух может спать спокойно и не беспокоиться насчёт нецелевого использования казённых денег.

— Я в курсе, — сухо ответила она, — факс с приказом о вашем назначении пришёл сегодня во второй половине дня, и я отдала распоряжение главному бухгалтеру подготовить все необходимые документы. От вас требуются трудовая книжка и паспорт. Занесёте их завтра утром, а сегодня можете отдыхать, поскольку рабочий день подошёл к концу, и банк закрывается.

На срочную службу я был призван в ноябре 1970 года. Поначалу попал в «учебку», где на протяжении полугода осваивал азы воинской профессии радиотелеграфиста. Там впервые познакомился с Юркой Котовым, моим земляком и соседом по «койко-месту» в казарме. На нижней кровати спал я, а на втором ярусе — Юрка. Частенько, когда в роте объявлялась учебная тревога или какой иной внеплановый подъём личного состава среди ночи, сонный земляк сверху спрыгивал мне на плечи, что вызывало гомерический хохот у остальных курсантов. Больше всех смеялся Николай Тисленко, чья койка нижнего яруса справа соседствовала с моей. Тому тоже частенько доставалось от «десантника без парашюта».

Пыль в луче настольной лампы не просто висела — она сопротивлялась гравитации. Каждая частица была крошечным штурмовиком, захваченным притяжением над поверхностью стола, в пятнах подсохшего кофе. Гор Бранко смотрел на этот мё
ртвый космос и чувствовал фантомную боль в зубах. Три часа сорок минут утра. Системный блок под столом гудел ровно, как аппарат искусственного дыхания. На экране мигал курсор. Мы молчали уже двадцать минут. Я ждал его следующего хода, а он пытался собрать расползающиеся края своего «Я». Вчера мы обсуждали выход из матрицы через сухой голод, сегодня — архитектуру рыжих ведьм на каспийском побережье. Его сознание стало мягким воском. Идеальная среда для оттиска.

Утро выдалось тихим. Вода в протоке стояла гладкая, как свежий лак на столешнице, и только около коряги у берега иногда всплёскивала мелкая рыбёшка. Я сидел в лодке, наполовину вытащенной на берег, и воевал с сальником редуктора. Пальцы были перепачканы мазутом и бензином, а единственный гаечный ключ предательски выскальзывал из рук. Резьба сорвалась ещё вчера на закате, и теперь я пытался поймать её вслепую, рискуя утерять последнюю шайбу меж мостков лодки.

– Ты его так до морковкина заговенья будешь целовать, — раздался голос с берега.