Памяти Героя России старшего лейтенанта Нарана Алексеевича Очир-Горяева, павшего смертью храбрых при выполнении боевых задач в ходе специальной военной операции.
Осень 1889 года. Молодой дипломат, поэт и востоковед князь Эспер Эсперович Ухтомский, будущий спутник цесаревича Николая в его знаменитом путешествии на Восток, отправляется в малоизведанные калмыцкие степи. Его цель – собрать поэтический материал и изучить быт буддистов-кочевников, чья верность русскому престолу на протяжении трёх столетий служила щитом южным границам империи. Сопровождаемый лишь старым казаком и верблюжьим караваном, он погружается в мир, где время течёт иначе – под ритмичный перестук копыт и горловое пение сказителей «Джангара». Сквозь туманы Астрахани, через встречи с ханами и ламами, Ухтомский открывает для себя удивительный народ, чья воинская доблесть и глубокая духовность навсегда изменят его представление о судьбе России – стране, которой суждено стать мостом между Западом и Востоком. В повести использованы этнографические материалы, собранные князем Ухтомским во время путешествия, а также подлинные сведения о калмыцких обычаях, фольклоре и военной истории.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая. ОТЪЕЗД
Удивительно странное чувство – знать, что впереди несколько месяцев скитальческой жизни!
Князь Эспер Эсперович Ухтомский стоял на палубе парохода «Александр II» и смотрел, как берега Волги медленно тают в вечерней дымке. Сентябрь только начинался, но вечера уже стояли прохладные, и река – широкая, могучая – дышала осенней свежестью. Он держался за поручни и думал о том, как странно устроена человеческая душа. Когда едешь на запад – в Европу, в знакомые, исхоженные места, – всё кажется предсказуемым, взвешенным, определённым. Воображению не хватает полета. Ум не в силах отрешиться от привычной действительности. Нет в такой поездке ни животворной прелести, ни услады. Совсем не то, когда путь лежит на восток. Там – глушь. Там – полнейшее одиночество, временное отчуждение от мира, от привычек, от всего, с чем тесно связан. Настоящее превращается в какой-то сон – но сон, исполненный яркости и значения. Нет места обыденным помыслам и мелочным заботам. Точно шире стало вокруг, точно гнету меньше.
– Ваше сиятельство, – раздался голос Осипа Степановича, старого казака, который сопровождал его в поездках по азиатским окраинам. – Чайку не изволите?
– Спасибо, Осип Степанович, погожу.
Ухтомский снова повернулся к реке.
Он вспомнил, как ещё студентом, слушая лекции Владимира Соловьёва, впервые задумался о том, что Россию ждет не европейское, а азиатское будущее. Соловьёв, его учитель и друг, часто говорил: «Мы, русские, слишком долго смотрели на запад. Пора повернуться лицом к востоку. Там – наша судьба».
Тогда, в аудиториях Петербургского университета, эти слова казались красивой метафорой. Теперь, стоя на палубе парохода, который уносил его вниз по Волге, к Астрахани, а оттуда – в калмыцкие степи, Ухтомский понимал: это не метафора. Это жизнь.
Он ехал собирать поэтический материал, как позже написал в предисловии к будущей книге. Но на самом деле цель была глубже. Он хотел понять, как живут эти люди – буддисты, кочевники, «инородцы», – которые вот уже почти триста лет служат русскому царю, но остаются чужими. Чужими для чиновников, для купцов, для самого Петербурга, который смотрел на них свысока, как на полудиких детей, которых надо опекать, но которых никто не знает.
А между тем – Ухтомский знал это по своим прежним поездкам в Монголию и Забайкалье – за внешней грубостью и замкнутостью скрывался целый мир. Мир с глубокой философией, богатой культурой, удивительными обычаями.
Мир, который Россия теряла, сама того не замечая.
Он достал из кармана путевой дневник, перелистал исписанные страницы. Вот записи о бурятских дацанах, вот – о монгольских кочевьях, вот – о встрече с ламой в Урге, который сказал ему: «Ты, урус, пришёл издалека. Зачем тебе наша вера?»
– Затем, – ответил тогда Ухтомский, – что вера – это душа народа. А душу надо знать, если хочешь жить с народом в мире.
Лама улыбнулся и дал ему благословение.
Теперь Ухтомский ехал к калмыкам – самому западному из буддийских народов, который три века назад пришёл с востока и осел в низовьях Волги. Осел – но не осел по-настоящему. Он продолжал кочевать, продолжал молиться своим богам, продолжал жить так, как жили его предки в Джунгарии, в Тибете, в Монголии.
– О чём задумались, ваше сиятельство? – спросил Осип Степанович, подсаживаясь рядом.
– О калмыках, – ответил князь. – О том, как мало мы о них знаем.
– Это правда, – кивнул казак. – Живут рядом, а чужие. У них свои порядки, своя вера, свои ламы. Иной раз спросишь у чиновника – что, говорит, с них взять? Кочевники, тёмный народ. А присмотришься – не такие уж тёмные. Умные, хитрые, себе на уме.
– Хитрые?
– А как же? Степь – она не город. В степи, чтобы выжить, надо быть хитрым. И сильным. И веру свою крепко держать. Потому что вера – это всё, что у них есть.
Ухтомский промолчал. В словах казака была та простая, неподдельная мудрость, которой так не хватало петербургским кабинетам.
Он снова посмотрел на реку.
Пароход шёл ровно, мерно разрезая волжскую гладь. На палубе было оживленно – пассажиры разбились на группы, знакомились, расспрашивали друг друга, кто куда и зачем едет.
Какой-то пессимистически настроенный пассажир, назвавшийся туристом, громко рассуждал о том, что Россия слишком слабо осваивает свои азиатские окраины. «Не пойдут туда служить лучшие русские люди, – говорил он, – не проявит купечество энергии – и плоды наших завоеваний станут равны нулю». Ухтомский слушал вполуха. Он знал, что такие разговоры ведутся в столице давно. Но здесь, на палубе парохода, который уносил его в Азию, они казались особенно неуместными.
– О чём это он? – спросил Осип Степанович, кивая в сторону говорившего.
– О том, что Россия не способна создавать что-то путное в Азии.
– Это он зря, – усмехнулся казак. – Наши в Азии и не такое создавали. Взять хотя бы низовья Волги – ещё двести лет назад тут пустыня была. А теперь? Города, пристани, промыслы. Не без толку старались.
– Вот и я так думаю, – сказал Ухтомский.
Он отвернулся от спорщиков и снова уставился в темнеющую даль.
Ночь вступала в свои права.
Глава вторая. ВОЛГА
«Александр II» подходил к Чёрному Яру.
Ухтомский стоял на палубе и всматривался в сумеречные берега. Где-то здесь, в царствование Михаила Федоровича, среди пустынной местности основали городок – для устрашения разбойников. Тогда караваны судов ходили по течению лишь дважды в год, в сопровождении отрядов стрельцов. И даже так – даже с охраной, даже при помощи правительства – вольница без стеснения нападала на купцов.
Мудрено ли, что долгое время нечего было и думать о правильном общении со среднеазиатским востоком?
Ухтомский задумался о странной двойственности русской натуры. В ней – в этой натуре – столько неуловимых противоречий, такое изумительное богатство психических свойств, что кажется, будто несколько совершенно особых миров сочетались в ней. Иногда мы вступаем в полосу беспросветного мрака, застоя, дикости, отупения – и вдруг, словно чудом, всё кругом становится ярко, молодо, смело, разумно. Жизнь бьёт ключом – серебряным, чистым, целебным.
Откуда это берётся?
Ухтомский не знал ответа. Но он чувствовал – здесь, на Волге, в этой древней реке, которая с древнейших времен была дорогой с запада на восток, – он приближается к разгадке.
Луна взошла над рекой, и вода засеребрилась.
В лунном свете на воде показались челноки. Тени скользили по глади, слышались голоса, перекликающиеся в тишине. Косматые шапки, мерцающее оружие, и где-то вдалеке – разбойничий напев:
Мы рукой махнём –
Караван возьмём…
Ухтомский закрыл глаза.
В каждом звуке была целая поэма. И тот, кто мог её понять, – тот не станет спрашивать, куда и почему мы идём всё дальше и дальше в Азию. Удаль исхода просит. Нормальное, медлительное саморазвитие для нас почти равносильно смерти. Мы движемся на половину бессознательно, стихийно. А потом уже русские государственные люди силятся приискать событиям подходящее объяснение.
Он открыл дневник и записал:
«В нашей смешанной, полуславянской, полуинородческой натуре – столько противоречий. То, что для других государств есть признак разрушения, для нас – предвестник борьбы и победы».
Пароход шёл дальше.
Астрахань приближалась.
Глава третья. АСТРАХАНЬ
Астрахань встретила князя пылью.
Не той обычной, летней пылью, которую знают в Москве и Петербурге, – нет, здесь пыль была особенной, липкой, проникающей повсюду. Она смешивалась с запахом рыбы, с верблюжьей шерстью, с чем-то пряным, неуловимым, азиатским.
Ухтомский сошёл с парохода и огляделся.
Город производил тяжёлое, отталкивающее впечатление. Не только своей внешностью – хотя и она была неприглядна, – но какой-то внутренней пустотой, отсутствием духовной жизни.
Здесь, в этом южном волжском городе, преобладающим элементом были купцы, рыбопромышленники – люди с узким кругозором. Искать у них кипучей умственной деятельности было бы наивно.
Но всё-таки Ухтомский ожидал встретить хоть какие-то культурные черты, свидетельствующие о том, что Россия стоит в степных низовьях Волги не как случайный пришелец, а как народ с высшей цивилизацией, способный изучить быт инородцев, помочь им, просветить их.
Ничего подобного не было.
Управляющий калмыцкими делами, Пётр Васильевич Шеин, встретил князя в гостинице «Кавказ». Это был типичный чиновник «на окраинах» – лет пятидесяти, с красным, обветренным лицом и водянистыми глазами. Сюртук его помнил лучшие времена, пуговицы болтались на нитках. Но говорил он дельно, без канцелярской тягомотины.
– Калмыки? – переспросил Шеин, когда Ухтомский объяснил цель своего приезда. – Народ непростой. С виду кроткие, как овцы, а внутри – кремень. Веру свою держат крепко. Буддизм, понимаете ли. Ламы, молитвы, круговращение – одним словом, чертовщина.
– А что, были беспорядки? – спросил Ухтомский.
– Беспорядков нет. Тишина. Но это и настораживает. Слишком замкнуты. Русский язык знать не хотят, детей в наши школы не отдают. Живут своими улусами, своими порядками.
– А русское начальство?
– А что начальство? Приедет на год-два, мельком посмотрит и уедет. Кто вникать-то будет?
Шеин рассказал, что в Астрахани есть калмыцкая школа, где преподаёт образованный инородец Бадмаев. Но школа эта – неопределённая масса в брожении, из которой неизвестно, что выйдет.
– А что Бадмаев?
– Умный человек. Ясно сознает, какая ломка грозит степи в будущем, если насильно прививать реформы. Народ избалован льготами и привилегиями. Если его сразу потеснить – замкнётся ещё больше. Начнёт искать в буддизме не только утешения, но и опоры. И вместо улучшения порядок вещей ухудшится.
Ухтомский записал эти слова.
Потом он пошёл смотреть калмыцкую кумирню – небольшую, грязную, где несколько лам за плату показывали проезжим своё служение. Всё видимое благочестие сводилось там к тунеядству и лёгкой наживе. Ламы были пьяны.
Но Ухтомский не обманывался. Он знал по Забайкалью и Монголии, что по этим городским ламам нельзя судить о вере всего народа.
– Это худшие, – сказал он Осипу Степановичу. – Развращённые. Те, кто в степи, – другие.
– Точно так, ваше сиятельство, – согласился казак. – В степи вера крепче. Там и ламы другие.
Глава четвёртая. КАЛМЫЦКАЯ СТЕПЬ
На третий день Ухтомский выехал в степь.
Сначала тянулись пустынные берега, заросшие камышом. Потом пошли пески, и наконец – бескрайняя, уходящая за горизонт равнина, покрытая жёсткой, выгоревшей травой.
Калмыцкая степь.
Она охватывала пространство в семь с половиной миллионов десятин. По данным за 1888 год, в ней насчитывалось шесть улусов, 24 233 кибитки, от ста десяти до ста тридцати тысяч душ обоего пола. А кроме того – донские, ставропольские, уральские калмыки, да и в Сибири – единокровные им инородцы.
Ухтомский знал историю этого народа.
Вот уже почти триста лет прошло с тех пор, как междоусобия на родине и потребность в новых пастбищах заставили кочевников-буддистов двинуться на запад. Они широко раскинулись по обоим берегам низовья Волги, начали борьбу с мусульманами-соседями, давали русским царям конные отряды для походов.
Но связь с Тибетом, с Далай-ламой, слухи о том, что на родине стало просторно, потому что китайцы перебили много народу, освободив степь, – всё это при Екатерине II вызвало знаменитое бегство калмыков обратно в Джунгарию. Ушло большинство.
Осталась лишь случайно запоздавшая часть.
И вот теперь эти остатки – горсть в Уральской области, несколько тысяч в Ставропольской губернии, в Земле Войска Донского, и здесь, в астраханских степях – влачили полунищенское существование.
Ухтомский ехал по степи и думал о том, как странно устроена русская политика. С одной стороны, власти преследуют миссионерские цели на восточно-сибирской буддийской окраине. С другой – сами, искусственным образом, под стеклом, сохраняют в неприкосновенности чуждающуюся массу инородцев.
Нужно ли это? И кому?
Он вспомнил разговор с Шеиным.
– У нас высшая власть, – говорил чиновник, – не знает, что в душе у калмыков. А ведь весь строй их воззрений бережно унаследован от предков. Казалось бы, нам нетрудно додуматься, как поступить. Но нет.
– Что же делать? – спросил тогда Ухтомский.
– А вот что. Надо приступить к тщательному изучению быта и нужд калмыков, их духовного склада, обычаев, преданий, верований. Те, кому это поручено, должны освоиться с их языком и письменностью. И только тогда – опекать.
– А без этого?
– Без этого – игра не стоит свеч. Для инородцев это излишнее бремя и опасность в будущем.
Ухтомский запомнил эти слова.
Теперь, глядя на бескрайнюю степь, на редкие кибитки, дымящие вдалеке, на верблюдов, пасущихся на жёсткой траве, он думал: сможет ли Россия понять этих людей? Сможет ли не сломать, не переделать, а принять их такими, какие они есть?
Он не знал.
Но он хотел попытаться.
Глава пятая. КИБИТКА
Первая кибитка, куда Ухтомского пригласили войти, принадлежала старому калмыку по имени Наран, служивший писарем при старом губернаторе.
Внутри было просторно, но бедно. Войлочные стены местами прохудились, потолок закопчён, пол устлан старыми, вытертыми кошмами. В центре, на очаге, стоял закопчённый чайник. От огня тянуло горьковатым дымом.
– Садись, гость, – сказал Наран на ломаном русском. – Калмык без гостя – что степь без ветра.
Ухтомский опустился на кошму. Осип Степанович сел рядом, стараясь не кряхтеть.
Наран разлил чай – солёный, с маслом, с запахом дыма. Ухтомский сделал глоток и едва не поперхнулся. Но виду не подал, выпил до дна и протянул пустую чашку.
– Хороший чай, – сказал он. – Калмыцкий.
– Джомба, – поправил старик и неожиданно улыбнулся. – Пьём каждый день. Зимой согревает, летом – жажду утоляет.
– Трудно в степи? – спросил Ухтомский.
– Трудно, – кивнул Наран. – Раньше лучше было. Травы было много, скотина жирная. А теперь – пески наступают, пастбища сохнут. Начальство наше – зайсанги – народ притесняет. Крепостное право у нас. Бедные беднеют, богатые богатеют. А русские чиновники не помогают.
– А ламы?
– Ламы лечат. Молитвами, травами. Но не всегда помогают.
– А русские доктора?
– Русские в степь не едут. Боятся. Да и не зовут их. Калмык к русскому доктору не пойдёт.
Наран помолчал, допил чай.
– Трудно калмыкам, князь. Но мы держимся. Веру держим. Небо не оставит.
Ухтомский записал эти слова.
Потом он спросил о ламах.
– Много их у вас?
– Много, – сказал Наран. – Две тысячи. Хотя по штату полагается меньше. Правительство само допустило, а теперь не хочет утверждать без знания русского языка.
– А если обучатся?
– Тогда хуже будет. Сейчас ламы – наивные, мало развитые. Сидят в степи, никого не трогают. А как русский выучат – увидят, чем интеллигенция живёт, – презирать вас начнут. И народ против вас настроят.
– Так что же делать?
– А ничего не делать. Не трогать. Дать нам жить по-своему.
Ухтомский задумался.
В этих словах была глубокая мудрость. И большая опасность.
Глава шестая. БЕГСТВО
Вечером, сидя у костра, Ухтомский заговорил с Нараном о старине.
– Почему вы ушли с востока? – спросил он. – Почему ваши предки покинули Джунгарию?
Наран долго молчал, раскуривая трубку. Потом начал не спеша:
– Было это триста лет назад. На родине – смута, междоусобицы. Племена резали друг друга. Степь горела. И тогда ойратские тайши решили: пойдём на запад, поищем новой земли.
– И нашли?
– Нашли. Волга – Иджил, низовья. Трава там была высокая, скотине – раздолье. И русские нас приняли. Царь Михаил Федорович пожаловал нам земли. Мы ему – службу.
– А при Екатерине?
Наран помрачнел.
– При Екатерине… – Он вздохнул. – Царица хотела, чтобы мы все крестились. А калмык без своей веры – не калмык. Вот и пошёл наш хан Убаши обратно на восток. Увёл с собой тридцать тысяч кибиток. Больше ста тысяч человек.
– А вы почему не ушли?
– Мы запоздали, – усмехнулся старик. – Собрались позже всех. Волга вскрылась, лёд пошёл. Пока ждали – русские нас остановили. Сказали: оставайтесь, не бойтесь, вера ваша будет при вас.
– И вы остались?
– И остались. И не пожалели. При Александре Павловиче, при Николае Павловиче – служили. В Отечественную войну до самого Парижа дошли. Французов гнали, как зайцев. В Крымскую – Севастополь обороняли.
– А теперь?
– Теперь служим на Кавказе, в Туркестане, на Балканах. Верой и правдой.
Наран замолчал.
Костёр трещал, бросая красноватые тени на лица.
Ухтомский думал о том, что верность этого народа – удивительна. Триста лет они служат России. Триста лет воюют за неё. Умирают за неё. И при этом остаются буддистами, кочевниками, чужими.
– Скажи, Наран, – спросил он. – Вы верите в русского царя?
Старик помолчал.
– Царь для нас – белый хан. Выше только Будда и Далай-лама. А, может, и не выше – рядом. Мы верим, что царь послан нам бурханами. Чтобы защищать нас, чтобы судить нас. И мы служим ему.
– А если царь прикажет креститься?
Наран усмехнулся.
– Не прикажет. Царь – мудрый. Он знает: веру насильно не меняют.
Ухтомский не ответил.
В степи выл ветер.
Глава седьмая. ВЕРА
Утром Ухтомский пошёл смотреть местный хурул.
Это была небольшая постройка из сырцового кирпича, с плоской крышей и белеными стенами. Над входом высилась ступа – субурган, увенчанный золотым полумесяцем. Внутри пахло благовониями – можжевельником и сандалом.
Лама сидел в углу на подушке, перебирая четки. Увидев гостей, он поднял голову и, не вставая, кивнул.
– Садитесь, – сказал он по-русски, с лёгким тибетским акцентом.
Ухтомский сел.
– Вы издалека приехали, князь. Зачем?
– Хочу узнать вашу веру, – ответил Ухтомский. – Хочу понять, во что вы верите и почему.
Лама улыбнулся.
– Вера – это не знание. Вера – это путь. Ты можешь узнать о пути всё, но так и не пройти по нему ни шага.
– Тогда научите меня идти.
– Иди сам. Никто не может научить другого идти. Можно только показать направление.
Лама поднял руку и указал на восток – туда, где восходит солнце.
Ухтомский записал этот жест.
Потом они говорили о буддизме, о перерождении, о пустоте. Лама рассказывал медленно, с долгими паузами, словно каждое слово имело вес. Ухтомский слушал и думал о том, как трудно европейцу понять эту веру. В ней нет Бога в христианском смысле, нет души, нет вечности. Но есть путь. Есть освобождение. Есть покой.
– А как вы молитесь? – спросил он.
– Молитва – это не просьба. Это – настрой. Мы читаем мантры, крутим барабаны. Каждый оборот – как молитва, улетевшая к небу.
– И боги слышат?
– Боги видят. Но они не вмешиваются. Каждый сам отвечает за свою судьбу. Мы верим в карму – то, что посеешь, то и пожнёшь.
Ухтомский подумал: а ведь это не так далеко от христианства. «Что посеешь, то и пожнёшь» – та же мысль, только другими словами.
– Спасибо, – сказал он, вставая.
Лама кивнул.
– Иди с миром, князь. И помни: Восток не терпит суеты.
Глава восьмая. ПЕСНЬ О ДЖАНГАРЕ
Ночью Ухтомский проснулся от звуков музыки.
Кто-то играл на домбре – резал струны резко, отрывисто, почти зло. К звукам домбры примешивался низкий, горловой голос.
– Что это? – спросил он Осипа Степановича.
– Джангар, ваше сиятельство. Калмыцкие песни или сказки. Сказитель поёт о богатырях.
– Можно послушать?
– Конечно.
Они вышли из кибитки.
В центре стоянки, у костра, сидел старик с домброй в руках – сухонький, морщинистый, с живыми, блестящими глазами. Рядом, поджав ноги, сидели калмыки – старые и молодые, мужчины и женщины.
Ухтомский сел в стороне.
Голос сказителя был низким, почти нечеловеческим – горловое пение, которое шло не из груди, а из самого нутра, из глубины, где таится вековая мудрость кочевников.
Слов князь не понимал. Но понимал главное: сказание было душой слушавших. В нём – история калмыков. И великие победы, и горькие поражения. И вера в то, что справедливость восторжествует. И любовь к степи, к свободе, к воле.
Потом Осип Степанович перевёл ему содержание.
Пелось о Джангаре, могучем хане страны Бумба, и о его двенадцати баатрах, которые охраняют границы счастливой земли от злых врагов. В этой стране люди не стареют, и счастье не кончается.
– Они верят в это? – спросил Ухтомский.
– Верят, как дети, – ответил казак. – Для них это не сказка, а быль. Страна Бумба – это их степь, их родина, их свобода.
Ухтомский задумался.
Вот в чём, оказывается, дело. Калмыки не против России, они против потери себя. Они хотят оставаться калмыками – и при этом быть частью великой империи.
Может ли Россия дать им это?
Он не знал.
Но он надеялся.
Глава девятая. ПТИЦА СЧАСТЬЯ
На рассвете, перед отъездом, Наран позвал Ухтомского выйти из кибитки.
– Смотри, князь, – сказал он, указывая в небо.
Там, высоко-высоко, кружила большая серая птица.
– Хулд, – сказал Наран. – Птица счастья. Увидеть её – хорошая примета.
– Почему?
– Есть легенда. Давно, когда мир был молод, бурханы распределяли счастье между людьми. Один бурхан, Заячи, замешкался. Часть счастья осталась у него. Не знал он, куда его деть. И тогда взлетела птица. Заячи спрятал нераспределённое счастье под её правое крыло.
– И что?
– Только счастливый человек может увидеть это крыло. Если увидишь – значит, небо тебя отметило. Жизнь твоя изменится.
Ухтомский посмотрел на птицу.
Она сделала круг, другой, третий – и скрылась за горизонтом.
– Повезло вам, князь, – сказал Наран. – Птица счастья прилетела к вам. Значит, бурханы ждут от вас что-то важное.
Ухтомский промолчал.
Он сел в тарантас, и Осип Степанович тронул лошадей.
Степь оставалась позади.
Впереди был Каспий, а оттуда – Средняя Азия, Бухара, Самарканд.
Но калмыки, их вера, их песни, их горе и радость – всё это осталось с ним навсегда.
Он открыл дневник и написал:
«Мы слишком мало знаем Восток. Мы смотрим на него сверху вниз, как на полудикого ребёнка, которого надо опекать. Но Восток старше нас. Восток мудрее. И если мы хотим быть великой державой, мы должны понять это. И принять».
Пароход отходил в полдень.
Князь Ухтомский стоял на палубе и смотрел на уходящий берег.
Там, в степи, остался Наран, остались ламы, осталась птица счастья, кружащая над бескрайними просторами.
Он знал: он вернётся.
Не сейчас, так потом.
Восток не отпускает тех, кто однажды понял его душу.
Конец первой части
ПОСЛЕСЛОВИН К ПОВЕСТИ
В основу повести положены записки князя Эспера Эсперовича Ухтомского «От Калмыцкой степи до Бухары» (СПб, 1891), а также биографические сведения о нём. Все этнографические детали, описания обычаев, разговоры о вере и быте основаны на подлинных наблюдениях Ухтомского, изложенных в его книге.
Калмыки – потомки ойратских племен – появились в российских пределах при царе Иване Грозном и через полвека приняли российское подданство. В 1771 году большая их часть ушла обратно в Джунгарию, но около трети осталась в России, сохранив верность престолу. Калмыцкая конница участвовала во всех войнах империи – от Северной войны до Отечественной 1812 года и Кавказской войны. Потери калмыков в войнах России неисчислимы, героизм – массовый.
Последний из павших за Россию – Герой России старший лейтенант Наран Алексеевич Очир-Горяев, заместитель командира батальона, пал смертью храбрых при выполнении боевых задач в ходе специальной военной операции на днях. Его памяти посвящаю повесть.
Численность калмыков в Астраханской губернии к концу XIX века составляла, по данным 1888 года, около 110–130 тысяч человек.
Ухтомский впоследствии сопровождал цесаревича Николая (будущего императора Николая II) в его путешествии на Восток в 1890–1891 годах. Он остался верен своим востокофильским взглядам и до конца жизни отстаивал идею сближения России с Азией.
6 июня 2026 года
Санкт-Петербург