Суджа, древний город на берегах одноимённой реки, хранит тайны глубже, чем её подземелья. Легенда о благородном разбойнике Кулике, дворянине, доведённом до отчаяния произволом губернатора, столетиями живёт в народной памяти. Ограбление императорского обоза, тайное венчание в Горнальском монастыре, гибель любимой жены Дарьи в речном омуте и горькое покаяние, уход в схиму и исчезновение в древних катакомбах – эта повесть сплетает историческую быль и народное сказание в единый эпос. Но подземелья не забыли своего первого обитателя. В годы Гражданской войны они укрывали беглецов от карателей, в Великую Отечественную – партизан и спасавшихся от холокоста евреев. А в наши дни, когда на Курщину вновь пришла беда, освободители, вспомнив легенду о Кулике, разработали дерзкий план «Труба» – и нанесли удар из-под земли по дремлющему врагу. Это рассказ о том, как правда, даже уйдя в недра, однажды возвращается, чтобы освободить родную землю. О любви, покаянии и вечной памяти, что живёт в камнях, водах и сердцах людей.

ПРОЛОГ.

Дав своё принципиальное согласие возглавить службу безопасности филиала московского банка МЕНАТЕП, Николай в тот же день поделился новостью со своим бывшим шефом по прежнему месту работы в милиции. Проницательно посмотрев Николаю в глаза, тот произнёс:

— Ничего не могу сказать тебе по этому поводу. После увольнения из органов мне тоже предлагали аналогичную должность в одном из банков. Слава Богу, нашлись сведущие люди — отговорили меня от этой бредовой затеи.

— А почему бредовой? – поинтересовался .Николай.

— Если ты читал Оноре-де-Бальзака, то наверняка помнишь историю про Гобсека. Так вот, все современные банкиры и есть те самые ростовщики-«гобсеки», жирующие на деньгах своих клиентов.

Владимир Федорович Одоевский – русский писатель, литературовед, философ, просветитель, музыкальный критик. Был помощником директора Императорской Публичной библиотеки (ныне – Российская национальная библиотека) и заведующим Румянцевским музеем, способствовал учреждению Петербургской и Московской консерватории. Принимал активное участие в организации училищ, детских приютов, составлял книги и учебники для народных школ.

Астраханец Вадим Матвеев – человек нелёгкой судьбы, инвалид-колясочник, автор трёх сборников стихотворений и прозы. Творческих удач ему!

ВАДИМ МАТВЕЕВ

ЯКОРЬ ПОТЕРЯЛСЯ . . .

Погода на Каспии изменчива, как характер девушки. Ещё минуту назад вокруг царила идиллия, а уже через секунду небо нахмурилось, и с верхушек волн начинали срываться белые барашки. Проснувшись от упавшей на ноги гитары и увидев в стекло иллюминатора мутную зеленоватую воду, я ойкнул, а в животе появился предательский холодок. Сердце же начало стучать, как отбойный молоток. Неужели пароход лёг на бок? Тонем? И никто ничего не сказал? Через мгновение судно накренилось на правый борт. Что там, чёрт возьми, происходит?!

В редакции было шумно, как всегда бывает с утра: принтер натужно гудел, выплёвывая листы статей, некоторые коллеги обсуждали городские новости, кто-то кричал в трубку редакционного телефона, а кто-то хлопал дверцами шкафов и ящиками стола, пытаясь что-то найти и чертыхая всех, кто приложил к этому руку. На подоконнике, возле стола, остывал третий за утро кофе. Игорь, журналист с семилетним стажем «писать обо всём, кроме политики», сидел над пустым документом и пытался придумать, как превратить новость про открытие новой пекарни в материал на 400 слов.

Это был День милиции – юбилейная дата. Касалась она создания Советской милиции, но российские милиционеры – тогда ещё не полицейские – праздновали его широко. Сосед-милиционер, когда Валя отъезжал со двора, так и сказал: «Смотри, сегодня все постовые будут пьяные». Валя спешил к ней, мчался по ночной Владимирской трассе со скоростью сто семьдесят километров в час – по тем временам скорость обычная. Тогда, бывало, гонишь под двести, а тебя ещё обгоняют, будто ты стоишь. Крутые кругом, бандиты! Поцелуев за рулём успевал что-то говорить, жарко, страстно – в ночь, в звёзды, в космос! Светящийся «гаишник» со светящейся палочкой двигался поперёк межзвёздного пространства.

Когда закончились телевизионные трансляции с чемпионата мира по футболу, Гамакин с интересом взглянул на жену.

– Мария! – прорезался голос, отрихтованный воплями по поводу офсайдов, пенальти и прочих судейских решений, с которыми Гамакин был не согласен ещё до их оглашения. – Что с губами?!

– Подкорректировала немножко… – отразила атаку через центр супруга.

– Немножко?! – взревел за армию фанатов муж. – Когда ты говоришь, по квартире гуляет сквозняк!

– Я шёпотом! – перешла в глухую оборону жена.

I.

Лагерь Тенгинского пехотного полка раскинулся в теснине, где горный воздух был так густ и прозрачен, что каждый звук – лязг котелка, окрик часового, ржание лошади – разносился с неестественной, злой отчётливостью. Июльское солнце восемьсот тридцать шестого года пекло нещадно, расплавляя смолу на брёвнах завалов и выгоняя из ущелий тяжёлый дух прелой листвы и пороховой гари. Поручик Сергей Белов сидел на походном табурете у своей палатки, раскрыв перед собой томик Баратынского, но не читал. Взгляд его, ясный и чуть близорукий, был устремлён поверх страниц – туда, где за зубчатыми вершинами, залитыми предвечерним золотом, угадывалось небо.

В октябре 1974 года по институтским коридорам пронёсся слух: вечером во Дворце культуры моряков выступает Владимир Высоцкий. Я встрепенулся и бросился звонить в комитет комсомола приятелю. Билетов нет — все раздали по факультетам. На втором этаже Дворца культуры моряков размещался корреспондентский пункт газеты «Водной транспорт» — я немного сотрудничал с ними. Прибежал, запыхавшись, в корпункт.

— Хотите, попробую взять у Высоцкого интервью? Только надо договориться с вахтой, чтобы вечером пропустили.

В ту субботу Серафима Андреевна шла с работы, из лаборатории по оценке качества воды и пищевых продуктов, на вечернюю службу. Обычный майский вечер, пахнущий пыльным асфальтом и первым цветением. Выдохнув из себя тяжесть рабочих будней, она с лёгкостью на душе шла к храму, туда, где под хоральными сводами жил мир добра и гуманизма, где не надо было оправдываться и доказывать, она шла туда, где ей всегда рады. Золотые купола храма медленно выплывали из-за крыш малоэтажных домов. Они манили её, как манит к себе родник прохладной водой путника, проделавшего долгий и изнуряющий путь. Её радостный и светлый взгляд скользил по лицам людей и фасадам зданий, вздымался к облакам и вновь к земле – к светофорам и потокам людей и машин. И вдруг звучавшая в её душе музыка неожиданно смолкла — у ограды больницы полулежал человек. Лет шестидесяти. Лицо и куртка были в чёрных струпьях засохшей крови. Он не спал — просто смотрел перед собой равнодушно и безучастно. Она подошла к нему.