В самом конце Заречной улицы, у старого дуба с раздвоенным стволом, стоял покосившийся домик — в нём жил дед Матвей. Все в селе знали: если увидишь его, опирающегося на корявую клюку и направляющегося к магазину, значит, день будет непогожим. Не потому, что дед приносил беду, а потому, что сам он был, словно сгусток осенней непогоды, — седой, хмурый, с вечно заломленной на ухо кепкой. А выпив за горести свои, наполнял округу тоскливыми песнями под бренчание старой, едва живой, как и он сам, гитары.