В самом конце Заречной улицы, у старого дуба с раздвоенным стволом, стоял покосившийся домик — в нём жил дед Матвей. Все в селе знали: если увидишь его, опирающегося на корявую клюку и направляющегося к магазину, значит, день будет непогожим. Не потому, что дед приносил беду, а потому, что сам он был, словно сгусток осенней непогоды, — седой, хмурый, с вечно заломленной на ухо кепкой. А выпив за горести свои, наполнял округу тоскливыми песнями под бренчание старой, едва живой, как и он сам, гитары.

В тот день Матвей сидел на завалинке, сжимая в узловатых пальцах алюминиевую солдатскую кружку, говорят, она с ним кочует с флотских времён. В ней плескалось что‑то мутное, пахнущее спиртом и горечью. Он сделал глоток, поморщился и уставился вдаль, на поле, где уже золотилась трава. Рядом стояла прислонённой к завалинке его подруга – гитара.

— Жизнь, зараза, всё изъяны да изъяны, — пробормотал он, обращаясь то ли к ветру, то ли к дубу, шелестевшему листьями над головой. — А свет‑то, свет… Чего ж ты такой немилый стал?

Дед Матвей поднял гитару и взяв несколько чуть дребезжавших аккордов, запел сиплым голосом:

– Птицы поют в саду моём, ветер трепещет листвою… давай же вместе споём о любви и счастье с тобою. Я проснусь один на рассвете, и тишина покинет мой дом — за окном щебечут птицы и дети, по дороге спеша с букварём…

Он прервался, вновь глотнул из мятой кружки своего «эликсира молодости», как он его иногда называл, и продолжил бренчать и петь:

— Белой иглою по ткани небес лайнер промчится стрелою… за туманом проявится лес и солнце взойдёт за горою… от рассвета в закат мы уйдём и ночь овеет прохладой… сто путей, сто дорог найдём, а нам одну с тобою лишь надо. Протяни скорее мне руку и в танце согреем сердца… мы с тобою не верим в разлуку, как в начало жизни конца…»

Мимо пробежали ребятишки, засмеялись, показывая на деда. Он махнул рукой:

— Идите, идите… Нечего тут смотреть.

Но один мальчонка, самый смелый, остановился:

— Дедушка, а правда, вы моряком были?

Матвей выпрямился, ткнул себя пальцем в грудь:

— Бывал! Моряк бывалый я! По морям-океанам ходил, штормы видал… Но не в этом суть — старый я теперь. Очень старый.

Он вздохнул, отхлебнул ещё из кружки «эликсира» и продолжил, будто разговаривая сам с собой:

— Хожу теперь по своему каботажу — от дома до лавки, от лавки до дома. Стреляю у соседей то закурить, то на хлеб. И ношу с собой поклажу тяжёлую — душу свою. Иной раз кажется, утопить бы её, заразу, да не получается…

Мальчишка слушал, широко раскрыв глаза. Остальные тоже подошли поближе, забыв про свои игры.

Дед затянулся папиросой, выпустил дым и посмотрел вдаль, туда, где солнце пробивалось сквозь тучи.

— Ты не думай, я не плачу, — сказал он, будто оправдываясь перед солнцем. — Просто жизни жаль. Всё искал себе удачу, а нашёл — печаль.

— А раньше-то как было? — спросил кто‑то из детей.

— Раньше… — Матвей улыбнулся, и на мгновение его глаза засветились. — Жил я бурно, весело. Думал, вот‑вот главное придёт: любовь, богатство, слава. Но – нет… не пришло. Эх, вернуть бы всё недурно… Да кто вернёт?

Дети молчали, не зная, что сказать. А дед поднялся, оперся на клюку, взял гитару с опустевшей кружкой и медленно побрёл к дому.

Вдруг из‑за угла выскочила соседская собака — лохматая, с облезлым боком. Она подбежала к Матвею, ткнулась носом в его ноги и завиляла хвостом. Дед замер, потом медленно наклонился и потрепал пса за уши.

— Ну что, Барбос, опять ты тут? — хрипловато рассмеялся он. — И ты, значит, со мной в каботаж?

Барбос запрыгал вокруг, радостно тявкая. Матвей достал из кармана кусок хлеба, который приберёг ещё утром, и протянул псу. Тот схватил угощение и уселся рядом, преданно глядя на хозяина.

— Видишь, мальцы, — обернулся дед к детям. — Вот она, моя удача. Не в золоте, не в славе, а в том, что кто‑то меня ждёт и радуется мне, хоть я и старый, хоть и непутёвый.

Ребятишки заулыбались. Самый смелый подошёл ближе:

— Дедушка Матвей, а вы завтра расскажете нам про море?

Дед помолчал, глядя то на детей, то на собаку, то на небо, где тучи начали расходиться, пропуская солнечные лучи.

— Расскажу, — кивнул он. — Завтра расскажу.

Он выпрямился, расправил плечи и зашагал к дому — уже не так сгорбившись, как раньше. Барбос побежал следом, дети двинулись за ними, перешёптываясь и улыбаясь.

У калитки его окликнул голос:

— Матвей, погоди!

Это была Марья, местная почтальонша. Она протянула ему потрёпанный конверт:

— Тут тебе письмо. Из Мурманска. От кого — непонятно, но марка старая, видно, долго шло.

Дед замер, пальцы задрожали. Он взял конверт, повертел в руках — на нём стоял штамп пятилетней давности. Внутри оказалось фото: молодой Матвей в морской форме, рядом — женщина с ребёнком на руках. На обороте аккуратным почерком было написано: «Папа, я уже вырос давно. Где ты там? Приезжай, если письмо дойдёт до тебя. Твой сын Алёша».

Руки деда затряслись сильнее. Он прислонился к забору, прижал фото к груди.

— Вот она, моя главная ошибка, Маруся, — прошептал он, обращаясь к почтарке. — Бросил их тогда, думал, счастья найду в дальних краях. А счастье, выходит, там было… рядом со мною.

— Ладно, Матвей, мне некогда — бежать надо! Исправляй свои ошибки, пока можешь.

И почтарка убежала дальше почту разносить.

Мальчишки переглянулись, подошли ближе. Самый смелый тихо спросил:

— Дедушка, а вы к ним поедете?

Матвей поднял глаза — в них стояли слёзы, но впервые за много лет в них светилась надежда.

— Поеду, — хрипло ответил он. — Завтра же поеду.

Он поднялся, расправил плечи, открыл калитку и зашагал к дому — уже не так сгорбившись, как раньше. Дети побежали следом, наперебой предлагая помочь собраться.

А над полем, над деревней, над всем миром висело серое небо, но где‑то за тучами всё равно было солнце. Просто его пока не видно. И, может быть, оно ещё выглянет — для всех, кто готов его увидеть. Но теперь дед знал: он успеет его увидеть — и не только в небе, но и в глазах тех, кого, когда‑то оставил.

Поделиться: