Пугает не то, что ИИ, бездушная машина, научилась писать. Гораздо интереснее другой вопрос: что произойдёт с писателем, когда способность писать перестанет быть его исключительным преимуществом? До недавнего времени между замыслом и текстом существовала почти интимная связь: слова проходили через сознание одного человека. Теперь между автором и текстом может появиться нейросеть. Она предложит сюжет, найдёт метафору, перепишет абзац, сократит роман, продолжит начатый рассказ. Ей можно сказать: «Напиши в духе Чехова», – и через несколько секунд получишь вполне убедительный текст. Правда, Чехова в нём не будет. Литература никогда не была только производством красивых фраз. Если бы дело было в этом, литературный мир давно можно было бы заменить хорошо составленным справочником по метафорам.

Писатель приносит в текст не только слова. Он привносит свою биографию, свой страх, свою память, своё время, своё незнание, свои заблуждения. Даже когда он пишет о вымышленном человеке, за вымыслом остаётся тот, кто его придумал.

Машина этого опыта не имеет. Она знает тысячи описаний смерти, но не знает, что такое потерять человека. Она знает миллионы любовных признаний, но сама никогда не ждала звонка. Она может убедительно написать о детстве, не имея детства. И, пожалуй, именно поэтому её тексты иногда производят странное впечатление: всё в них правильно, а чего-то главного нет.

Но было бы ошибкой успокаивать себя мыслью, что именно поэтому искусственный интеллект литературе и не опасен.

Опасен. Только не потому, что он заменит великих писателей. Великих писателей вообще трудно заменить. Опасность в другом: нейросеть способна окончательно обесценить само производство текста.

Слова станут дешёвыми. Их станет слишком много.

Каждый сможет получить рассказ, эссе, роман, стихотворение практически мгновенно. Литературный мир рискует оказаться в ситуации, когда проблема будет заключаться уже не в отсутствии текстов, а в их избытке. Это напоминает инфляцию. Когда денег становится слишком много, сама по себе пачка банкнот перестаёт впечатлять. Возможно, нечто подобное произойдёт и со словами. И тогда писателю придётся заново объяснять своё существование. Не «я умею писать», а «мне есть зачем писать».

Это гораздо более серьёзное испытание. Потому что техническое мастерство нейросеть постепенно будет осваивать всё лучше. Она уже сегодня может имитировать интонации, жанры и стилистические приёмы. Завтра, вероятно, она будет делать это ещё убедительнее. Значит, одним литературным ремеслом автор уже не сможет оправдать своё право на внимание читателя.

Останется то, что труднее всего автоматизировать, – человеческая необходимость говорить. Настоящий писатель ведь не просто сообщает информацию. Он свидетельствует. О времени, в котором живёт. О людях, которых встретил. О том, что его мучает и радует. Иногда – о том, чего он сам до конца не понимает.

Чем совершеннее становятся машины, тем отчётливее мы начинаем понимать, что именно отличает человека от машины. Нам казалось, что человек уникален потому, что умеет сочинять. Теперь выясняется: это умеет не только человек. Значит, уникальность находится глубже. В способности отвечать за сказанное. Нейросеть может создать тысячу вариантов финала. Но у неё нет собственной ставки в этой истории. Ей нечего терять. Она не рискует своей репутацией, памятью, жизнью. Она не просыпается ночью оттого, что не смогла сказать важную вещь.

А писатель рискует. Поэтому будущее литературы зависит не от того, насколько умными станут нейросети. Они станут умнее. Это уже очевидно. Вопрос в другом: насколько требовательным останется человек.

Если читателю будет достаточно гладкого текста, безошибочного сюжета и знакомой интонации, машина очень скоро окажется идеальным поставщиком такой продукции. Но если нам по-прежнему будет нужен голос – со всеми его странностями, ошибками, паузами, навязчивыми мыслями и человеческими противоречиями, писатель останется.

Возможно, литература после нейросети начнётся именно тогда, когда мы перестанем спрашивать, может ли машина писать, и снова спросим: зачем человеку говорить?

И это уже вопрос не к искусственному интеллекту.

Это вопрос к нам.

«Литературная газета»