Начну с недоразумения, которое дорого обходится России: у нас нередко путают понятия государства и власти. Этот опасный синдром непонимания затронул и сферу литературы, сбив её прицелы. Выпало из внимания, что отношения литературы и власти — дело изменчивое, текущее, а отношения литературы и государства — вопрос цивилизационный, прилежащий к основам национального сознания, один из генетических кодов России. Символическим знаком здесь служит изысканная, замечательная по убранству библиотека государя Николая II в Эрмитаже, по сравнению с которой Ватиканская апостольская библиотека смотрится служебным книжным складом. (Как и библиотека Королевы в Кембридже.) В России литература, свидетельствуя о жизни, истории народа и общественной мысли, формировала сам образ государства.

Лето 1944 года. Страна, измотанная войной, стоит на пороге победы. Советская армия только что провела одну из крупнейших операций Великой Отечественной — «Багратион». Фронт откатывается далеко на запад, Красная армия освобождает Беларусь, а в Москве готовят особое событие к 17 июля — парад не победителей, а побеждённых. Ровно в полдень по улицам Москвы прошли 57 000 немецких пленных солдат и офицеров. Это было не триумфальное шествие Красной армии, не торжество с салютами и оркестрами, а демонстративная акция: улицами столицы шли измождённые, усталые, в грязной форме, нередко босые, пленные вермахта. Их вели колоннами по Садовому кольцу: от Калужской заставы через улицу Горького (ныне Тверская) к Белорусскому вокзалу.