«Я его слепила из того, что было…», или Страсти по «Владимиру»

ПУБЛИЦИСТИКА

АЛЕКСАНДР ТОКАРЕВ

«Я ЕГО СЛЕПИЛА ИЗ ТОГО, ЧТО БЫЛО…»,

или Страсти по «Владимиру»

Замахнуться на древнерусскую историю, приправив её «шекспировскими» страстями, конечно, не грех. И поставить «Гамлета» при желании может даже руководитель самодеятельного кружка, как в фильме «Берегись автомобиля».  Но если кто-то сам вдруг попытается дотянуться до высот Шекспира, используя при этом в качестве материала русскую историю, трактуя и переворачивая её при этом, как душе угодно, то пусть делает это на уровне титана эпохи Возрождения. Иначе в результате всех усилий на выходе получается какой-то дурной фарс, а не историческая драма.

К сожалению, по этому дурному и ложному пути и пошёл Станислав Таюшев – автор пьесы «Златая цепь» и режиссёр поставленного по ней спектакля «Князь Владимир», премьера которого состоялась в Астраханском драмтеатре 23 июня.

Тема Крещения Руси князем Владимиром на сегодняшний день официально одобряемая и приветствуемая. И совладать с искушением сказать здесь своё слово действительно трудно. Но в данном случае вышло не слово, а какой-то вопль, переходящий то истерику, то в депрессию.

Даже по часто меняющимся названиям ожидаемой премьеры становилось понятно, что нам готовят что-то очень сырое и, возможно, неудобоваримое. То «Златая цепь», то «Креститель», то «Князь Владимир»… Но это всё цветочки. Ягодки ждали публику в зале.

Понятно, конечно, что у Льва Толстого, например, царь Александр или император Наполеон – это не реальные исторические деятели, а литературные герои. Так и у Таюшева Владимир и Ярополк, Елена и Рогнеда (именно вокруг них крутится всё действие) – это, прежде всего, литературные образы, а не исторические лица. Но ни бог, ни чёрт не объяснит, почему на сцене они предстают именно такими, какими мы их увидели.

Владимир в исполнении Александра Ишутина, прыгающий на сцене в джинсах и берцах, с зализанными назад волосами и заплетённой косичкой выглядит, скорее, как индейский вождь Чингачгук, а не как русский князь. С тем лишь отличием, что жестокий, вероломный и сладострастный Владимир по внутренней сути своей совсем не похож на благородного куперовского могиканина. Всё представление он только и делает, что носится по сцене, бесится, раздражается, размахивает мечом, пьёт вино и домогается женщин, в которых влюбляется так же молниеносно, как и забывает про них.

Авторский замысел состоял, видимо, в том, чтобы показать, как духовная слепота и грехи тяжкие приводят Владимира в слепоте физической (!), а после его раскаяния – к прозрению. Но, видя происходящее на сцене, создаётся впечатление, что князь, долгое время находившийся под воздействием галлюциногенов (что, наверное, и приводит его к слепоте), вдруг под влиянием двух добрых византийских священников решает завязать с употреблением наркотиков, а заодно и со своим греховным прошлым и, прозрев, принимает новую веру. А после решает навязать её и всему народу киевскому. Но прозрение это (имеется в виду мировоззренческое, а не физиологическое) выглядит очень уж запоздалым. Зритель за время спектакля настолько привыкает к Владимиру бесчинствующему, что поверить во Владимира благопристойного уже не может. И потому превращение Владимира-варвара во Владимира Святого, происходящее в самом финале, выглядит неубедительно.

Принятие сложнейшего решения о выборе веры преподносится как стечение личных обстоятельств жизни князя, прежде всего — следствием его терзаний по поводу убитого по его приказу брата Ярополка. И никаких тебе политических мотивов! Политика вообще занимает князя не слишком сильно, всё больше бабы. Но при всех литературно-художественных условностях, это уже не просто упрощение истории, это её передёргивание и подмена реальных фактов вымышленными. Не лучше ли было бы тогда отправить героев пьесы с теми же именами и судьбами в какое-нибудь вымышленное Средиземье — пусть бы там и чудили в соответствии с фантазиями автора.

Совершенно непонятно, откуда возник образ слабого, кроткого и смиренного князя Ярополка, которого автор пьесы сам решил «окрестить» перед гибелью. После его подлого убийства, совершённого по приказу вероломного брата, прямо-таки ждёшь, что душа убиенного «раба божьего» Ярополка на крыльях воспарит в небеса. Но и здесь надежды не оправдываются – театральная сцена всего лишь погружается в темноту, а актёры разбегаются по сторонам.  Излишне говорить, насколько нелепо и неубедительно выглядит в этой роли Игорь Вакулин. Вот в роли французского короля Карла IX он был действительно хорош, а здесь…

Полоцкая княжна Рогнеда в исполнении Юлии Даютовой тоже ведёт себя на сцене так, как будто бы не горе великое пережила, а мухоморов объелась. То лежит без движенья, то сокрушается и скорбит, то кричит, то смеётся, то вдруг теряет память и дважды спрашивает домогающегося её Владимира: «Как звать тебя?» Второй раз уже под смех в зале. А после подразумевающегося соития с князем моментально забывает о своих горестях – о погубленных Владимиром отце и братьях, и с радостным криком бросается тому на шею! Вот что… хм… животворящий с девушкой делает!

Так в спектакле показана трагедия Полоцка, потрясшая в те времена всю Русь! Города, стоявшего на пути следования Владимировых ратей, взятие которого закончилось его полным разорением, убийством князя Рогволда и его семьи и изнасилованием княжны Рогнеды, которую Владимир после этого взял в наложницы.

Как тебя зовут, говоришь?..

Прекрасная актёрская игра Екатерины Спириной в роли жены Ярополка Елены не спасает не то что спектакль, но даже сюжетную линию Владимир-Ярополк-Елена. Уж больно Владимир — Чингачгук, а Ярополк – Алёша Карамазов. Думаю, что «тесновато»  в такой постановке было и Владимиру Дёмину, сыгравшему воеводу Никиту Блуда, служившего сначала Ярополку, а потом Владимиру.

Ну что мы всё о ролях да об образах. А костюмы, а декорации! Это же просто праздник какой-то!

Блуд в своём одеянии напоминает не древнерусского воеводу, а какого-то польского магната века эдак семнадцатого, строящего козни в отношении объятой смутой России. Посол Папы Римского так и вовсе прибывает к Владимиру в форме римского легионера времён императора Юлия Цезаря! Ну и что? Рим он и есть Рим. Главное, чтобы костюмчик сидел. «Призрак отца Гамлета» — князь Святослав – появляется на сцене с большим мечом, но без чуба и с густой шевелюрой на голове. Кстати сказать, именно он настраивает Владимира, явившись ему то ли в видении, то ли во сне, на убийство брата Ярополка. А нам в учебниках истории врали про сурового, но благородного князя, предупреждавшего врага перед боем: «Иду на вы!» А он, собака, вон какой, оказывается.

Время от времени, когда речь заходит о взятии Новгорода или Корсуни, за прозрачным занавесом позади актёров начинают просматриваться освещаемые светом висельники в мешках, как бы иллюстрирующие происходящие в этих городах злодейства Владимира. Но висящие мешки больше бы подошли для Булгаковского «Бега» или пьесы о восстании декабристов (мешков ведь, что интересно, пять), но уж никак не для пьесы о древнерусской истории: ну не было в те времена подобной практики, всё больше головы с плеч сносили.

Скажете, что всё это драматургические условности? Да что-то набирается их слишком много, превращая в условность весь спектакль. Уж не потерялся ли автор и режиссёр во времени и пространстве? Так бывает, когда слишком сильно и на многое замахиваешься.

Сам режиссёр утверждает, что уже осенью спектакль обыграют, и он будет несколько иным. А может, не надо никакого, Станислав Владимирович?

Поделиться:


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *