НОЧЬ

В большой комнате пахло китайской спиралью от комаров. Запах будто бы проник в каждый угол, осел на чехлах старых кресел. Остался в скрипучих книжных шкафах, но некоторые из комаров не думали умирать, хотя начиналась последняя ночь в интернате. Для меня всё было как обычно. Например, ещё вчера Спирин сбегал с уроков, а я сидел и корпел над очередным учебником, тайно завидуя ему. Кто-то из нас пририсовал Персею сигаретку, «потому что тот фраерок». Свет в общую комнату проникал отовсюду. Пробивался через дверь в общий коридор с одного конца, и через умывальную с другого. Ты никогда не досыпаешь – дневная смена кажется одним ярким сном.

ПОНЕДЕЛЬНИК

Спать всё ещё хочется, но на циферблате уже девять, и ты уже давно здесь. А как было хорошо дома, лежать и представлять, что это твой мир, хрупкий и тёплый, за пределами которого нет ничего.

Огромная редкость – лежать дома в половине шестого утра в ванной перед отправкой в интернат. Соседский мальчик наверху разбудил слишком рано, кажется, в пять. Режутся зубы, все мы когда-то были маленькими. Зато теперь я почти счастлив. Появились лишние два часа. Надеюсь, неделя пройдёт быстро. Пока можно не торопиться и посмотреть телевизор, хотя там показывают кино, которое видел много раз, а с шести начнётся «Доброе утро», которое отдаёт казёнщиной, и рука сама тянется к пульту – выключаю. Утро холодное, хоть и весеннее, ну ничего, бодрее буду, успеем на семичасовой маршрут.

На кухне уютный жар от плиты и запах картошки. Наш кот тоже проснулся, значит, сегодня пойдёт проводить до остановки, через дорогу мама его не пустит. Он спокойно и послушно ретируется. Нравится мне наша маленькая кухня. В ней легко передвигаться и переставлять посуду. Кот живёт здесь. Пока мне 14, к 18 он попадёт под машину, это будет один из тех случаев, когда мне станет очень горько, а сейчас я сосредоточен и немного зол, нужно собираться в школу.

– Помочь надеть обувь? – слышу из комнаты, где красится мама.

– Сам, – коротко бросаю я, побеждая правый ботинок.

Каждый раз, когда мне было трудно одеваться, вспоминал почти одно и то же.

Совсем ещё в детстве в нашей маленькой прихожей поселились две лабораторные мыши, уж не знаю, откуда мать их принесла, но к длинным и холодным хвостам привыкаешь не очень скоро. Обитали мыши в красном пластиковом ведре. Чего они только ни пережили: кормление колбасой, неожиданное пробуждение охотничьего азарта нашего кота. Пережидали его интерес они самоотверженно, зацепившись за старую зернистую стену, с которой обои были почти ободраны. Пережили даже попытки обучения плаванию. Однажды они перевернули ведро и проникли в наш старый телевизор «Рекорд». Экран моргнул дважды и погас. Я выключил его и сквозь слёзы начал одеваться. В тот вечер мама ушла отмечать день рождения крёстной, строго наказав следить за мышами, но следить не получилось. Одевался я сквозь слёзы от обиды на себя и от сознания того, что один мой самый любимый серый мыш погиб. Я не знал, как дойду до второго подъезда без опоры, без помощи, был хмурый поздний вечер зимы. Январь, воскресенье, и я всё ненавижу: ненавижу слабость, ненавижу завтрашний понедельник, ненавижу алгебру и Фельдман… Если я сейчас упаду, разобью себе нос, замёрзну и больше не встану, то так мне и надо, но я не должен упасть здесь, потому что я жив, а мышонок нет, пусть хотя бы вытащат его оттуда…

В тот вечер гости сильно удивились, а мышонок, к счастью, оказался жив, тихо сидел в углу корпуса телевизора и ждал спасения.

Позже, всякий раз окидывая взглядом прихожую, перед тем, как покинуть дом на неделю, я по привычке искал глазами красное ведро, хотя прошло уже порядочно времени с той поры, и мыши столько не живут.

– Опять задумался, быстрее надевай второй ботинок, и поехали!

– Сей-ч-а-ас! – отозвался я, с трудом вставляя ногу внутрь обуви, хотя именно такое трудное завершение процесса было всегда делом обычным, я каждый раз надеялся, что с новой попыткой всё станет легче, иногда мне всё-таки везло сделать это быстро.

Однако с этого момента понедельник превращался в обычный сонный, точнее рутинный и трудный день: сорок минут ожидания транспорта на ветру, потом ещё час или полтора тряски в нём же, если получится, успеем на наш школьный автобус, забирающий ребят в городской черте, а нет – придётся идти пешком через деревянную обшарпанную лестницу в районе мясокомбината. Позже, в старших классах, школьный автобус перестал ходить года на два, а в районе этой лестницы заложили мост, что удлинило и без того сложные пешие прогулки, конечную остановку четвёртого маршрута перенесли метров на семьсот, к станкозаводу. В обход стройплощадки временно проложили бетонку шириной ровно в одну машину, как это делают обычно в армейских частях, только движение здесь было куда как интенсивнее, то и дело приходилось спрыгивать с плит, пропуская очередные жигули, а то и вовсе – КАМАЗ, а потом решать, возвращаться назад на скользкие плиты или идти где-нибудь по ребристой, взлохмаченной земле, которая в мае уже напрочь иссушена, а в феврале в той же форме скована морозом. Последние триста метров до интерната я просто не брал в расчёт, потому что они казались мелочью на фоне предыдущего пути, однако удачно обойти стихийную свалку, которая расширялась или убывала по сезону, и прийти в школу чистым, не собрав носами ботинок остатки старого асфальта, – это тоже искусство. Вдоль общаги, где живёт Спирин, мы не ходили, а, пролезая через прутья забора, оказывались на заднем дворе интерната, где обитала злобная свора собак. Но человека, проделавшего с утра такой путь, тоже добрым не назовёшь, а уж того, кто умеет перетаскивать через прутья недельный запас вещей, костыли и школьный восьмикилограммовый рюкзак, остановить очень трудно.

С момента, когда мы пересечём задний двор, и старая входная дверь захлопнется, начнётся совсем другая жизнь, поэтому сейчас бегло окинем взглядом входящего всё, что нас ждёт так или иначе… Мы идём прямо по коридору, мимо медкабинета, где раньше выдавались пропуски в группу… Особым изощрением было требовать эпидсправки от родителей стабильно раз в две недели, но к такому прибегали редко, а впоследствии эту «карточную систему» отменили, впрочем, вспоминая о ней, когда было нужно… Перед поворотом налево – физиотерапевтический кабинет или кабинет нашей диетсестры Натальи Яковлевны (она так себя гордо именует, потому что составляет семидневный рацион и отвечает за его, так сказать, претворение в жизнь). Милейшая женщина, взявшая за правило при каждом подъёме или проходе в группу желать нам приятного аппетита, на что мы, конечно же, дружно должны были благодарить и желательно хором… Ребята часто шутили, что это диета такая – проходить от трёх до семи раз через помещение. Всё бы ничего, если бы столь приятная для неё мелочь не стала позже общим негласным правилом для каждого проходящего. В общем-то это и было одним из правил того нового мира, где дисциплинарное взыскание ты мог получить от кого угодно и за что угодно, и так как наши родители – советские люди, для которых слово учителя – закон, они часто служили орудием возмездия, иногда даже слепого и неуправляемого, нам оставалось только гадать, знают ли об этом сами борцы за дисциплину или нет, но ситуация была такой всегда…

Мама вопросительно кивнула в сторону медсестры, та пропустила, потом я поочерёдно поздоровался с ней и с Натальей Яковлевной, как был обязан поздороваться, максимально учтиво со всеми, кого встретил, назвав по имени и отчеству. В понедельник после такого броска по пересечённой местности учтивость сохранять было трудно, но из-за этой многолетней привычки теперь помню каждого знакомого по отчеству. К чести Наталии Яковлевны, она была из тех немногих сотрудников, которые всегда называли меня Павлом в старших классах.

Дальше мы поднялись, мама наспех поцеловала меня на прощанье, сложила пакеты в шкаф и убежала на работу, а я переодел уличную обувь, взял на плечо восьмикилограммовый портфель с учебниками и понёс его в рекреацию. Со следующего года мне просто купят два комплекта учебников, чтобы не таскать всё это домой, но пока так. Благо, что вышли мы сегодня рано и доехали почти без пробок в городе, теперь можно немного отдышаться и даже съесть второй завтрак, вместо того, чтобы, как обычно, сломя голову бежать на урок…

Пока ешь кашу, бутерброд с сыром и чувствуешь вкус пережжённого какао, возвращающего в старую атмосферу, можно оглядеться. Столы, стулья, стеллажи с цветами у стены по правую руку от входа, дальше столовая зона отделена мебельной стенкой, в центре которой стоит наш друг – телевизор, на полу ковёр, у противоположной стены новый диван и кресла, и ещё пара старых кресел осталась со времён «додиванной эпохи» – хорошие были времена, потому что ночные воспитатели не спали здесь и не храпели… Над нашим мягким красавцем висит картина Левитана «Золотая осень», кажется, ну, и как всегда Семён Спирин играет в чужой мобильник, с тех пор, как Туманову стали рано привозить родители, он тоже стал неотъемлемой частью интерьера. Тумановой кто-то звонит, Спирин упирается, не отдаёт телефон. Девушка закатывает глаза, цокает языком, но после недолгой борьбы, видимо, взглянув на дисплей, трубку решает не брать… «Rape me…» – начинает мобильник голосом Курта Кобейна

– Rape me, my friend. Rape me, again, – подпевает Спирин.

– I’m not only one! – продолжаю я, и мы орём вместе с мобильником и Семёном.

– Сменю этот чёртов звонок, и больше не буду тебя слушать никогда, – обращается она к Спирину.

– Дурочка, – ласково говорит Семён, а потом, наклоняясь и целуя плечо девушки, продолжает, – а ты знаешь, чем Курт спасался от боли в животе?..

– Не-ет, – протяжно стонет она, пресекая попытку мальчишки забрать мобильник обратно.

– Когда-нибудь я всё-таки в совершенстве буду знать английский, – с мечтательностью и сожалением произносит он, чувствуя, что диалога с девушкой не выходит.

– Угу, особенно в классе коррекции, – отвечаю просто, чтобы сбить постоянный апломб, который начинает раздражать.

– Пошёл в …, Павлик…

– Кстати, да, скоро урок госпожи Фельдман, – ответил я, посмотрев на общие часы над зеркалом, – так что пошёл-ка я сам, пока не понесли, вон и Саня идёт…

В группу зашёл Саня Ермаков, чуть прихрамывающий, но бодрый и весёлый, это значит, что автобус приехал, и скоро здесь появится очень много разного народа, о котором мы тоже поговорим. О Ермакове же стоит сказать, что перевели его к нам из обычной школы формально по диагнозу ДЦП, но на нашем фоне он был здоров, даже ногу почти не подволакивал никогда. В бывшей школе числился спортсменом, занимался греблей на байдарке, оставался очень сильным и, если широко улыбался, обнажал два симметричных зуба мудрости, за что и получил прозвище – Франкенштейн или в сокращении Фрэнк (на вампира не тянул, отклонили, потому что был добрее).

– Здорово, Фрэнк, – решил дежурно сострить Спирин.

– Ты, Витас, ухи поел, что ли? – ответил Саня и тут же отвесил ему в плечо, проходя мимо. Фрэнком его мог называть только я, да и то в минуты бодрого расположения духа, а Витас, кстати, получил кличку за умение пародировать известного певца, правда, одна из последних октав у него западала, поэтому он всё-таки был не Витас на букву И, а с ударением на последнюю А. Итак, Витас поёжился, потому что Саня всегда бил со знанием дела: в основание, где крепится мышца, и порой самые крепкие не выдерживали, хотя удар был не сильный, больше хлёсткий. Что называется –

отсушка классическая, после которой рука на пять минут повисает плетью. Туманова отвернулась, в такие моменты она оставалась безучастной и делала вид, что не знает этого человека.

– Зануда, доедай быстрей и пошли, – бросает мне также Саня на ходу.

– Угу, – киваю я, хлебом вытираю остатки манной каши досуха и, морщась, запиваю чёрным осадком из-под какао, – портфель мой только закинь в класс, пожалуйста…

Следом в группу входит госпожа Фельдман и бросает на меня уничтожающий взгляд, думает, я опять опоздаю, потому что обязательно буду долго разбирать кипы учебников, выискивая нужный, пока идёт время урока. Пожалуй, так и будет, и так начинается уже мой день, а всего их будет семь, хотя, если разобраться, больше, но бывали и такие, как один большой понедельник.

Кабинет Фельдман очень аккуратный. Правда, наглядные пособия по алгебре почти все висят в углу, под доской на гвоздях только несколько таблиц с определениями синусов, косинусов и красивыми окружностями. Впрочем, тогда ещё это моё знакомство с синусами было поверхностно, и это не далее, как сейчас, сыграет очень важную роль. Все остальные плакаты всегда висели на штатном гвозде в углу. На новых полках книги по обществознанию, истории и географии, которая здесь тоже проходит иногда. Справа от парт стоят три компьютера. Один из них всегда и безоговорочно занимает сама Фельдман. Впрочем, в очередной раз, когда у нас здесь проходили уроки информатики, молодой учитель Дмитрий Сергеевич поставил нам игру за успеваемость и строжайшее обещание соблюдать государственную тайну и оставаться отличниками по его предмету. Разрешалось нам играть, только если мы найдём и откроем игру через FAT или DOS, учитель дополнительно усложнил задачу: даже, зная путь, через стандартную оболочку этот файл было не открыть, а на поиск скрытых файлов и папок тратилось драгоценное время, минута или две, если у тебя их всего пять на игру, то это много… Считай, один дополнительный раунд, к тому же есть риск, что хитрость будет замечена, и тогда заставят всё сбросить, набирать команды и путь будешь по второму разу, времени может не остаться. Однако даже осознавать, что тайно играешь на компьютере своего придирчивого классного руководителя, пусть и в простенькие гонки, было в этом что-то от ритуальной мести.

Тем временем начинается урок:

– Итак! Скажите мне, как определить, какая из точек входит в область определения, а какая нет?

– Координаты точки, входящей в область определения, помечаются квадратными скобками, а не входящей – круглыми, – отчеканил Саня.

– А что же у нас молчит хозяин логарифмической линейки?

– А ему прямых вопросов не поступает, – раздражённо ответил я.

И тут требуются некоторые пояснения: на прошлой неделе мы почти всем небольшим составом интерната проходили тест на профориентацию. Хороший был день, почти весь прошёл в центре занятости, в анкете я указал этот пункт, что было отчасти правдой, потому что старший брат как-то на досуге объяснил несколько приёмов и значений. Редко мы с ним в ту пору общий язык находили: когда ты подросток, разница больше шести лет кажется огромной. Я был рад, что наконец-то мы нашли общую тему, и вычисление синусов-косинусов он мне растолковал быстро и просто, но только это, а когда учитель написал на доске котангенс, после того, как посмотрел на результаты моих тестов и спросил, что это, тут я, конечно, потерялся, потому что мы решали ещё только квадратные уравнения… Когда же классный руководитель сострила с издёвкой в голосе, что оно и понятно, будущим священнослужителям алгебра ни к чему, и вообще, бирюльки всё это, либеральничают тут с вами, развели… Желание рассказывать и объяснять ей что-то пропало. Вдруг стало обидно за священнослужителя, хотя в тот момент я им быть и не рассчитывал, к этому тесту в центре занятости отнёсся больше как к психологическому, отвечая открыто и честно. Думал, он попадёт совсем в другие руки, и в тот момент был просто опрокинут фактом, а позже тем, какой скандал из этого пытались раздуть, раструбив всем и каждому. Всё это продолжалось и теперь, через неделю.

– А если поступит такой вопрос?

– Если поступит, он подумает, кто перед ним: учитель математики высшей категории или учитель ОБЖ младших классов, закончивший истфак и физмат заочно.

Тут Фельдман, обычно чопорная и белая, покраснела до корней волос:

– Мало того, что он лгун, так ещё мерзавец и хам! Пошёл вон!

Я вышел, хлопнув толстой тетрадью по столу. Что бы там ни случилось, домашнее всё равно сделал, хотя примут ли его теперь – вопрос.

Зимой, когда этот год только наступил, я ездил на море. Мама конечно, знала, что просто так меня отсюда никто не отпустил бы, поэтому было принято простое и изящное решение взять больничный и поехать, не спрашивая здешних врачей и учителей. В целом, все отнеслись спокойно, но Фельдман бушевала, и так как формально было не придраться, заставила решать целую сорокавосьми листовую тетрадь квадратных уравнений с полной выкладкой и построением графиков по точкам.

План-капкан был ясен, и, когда я объяснил ситуацию в семье, получил лишь напутствие, что всё должно быть идеально.

С таким рвением ещё никогда не делал алгебру, быстро и точно. Хотелось доказать, что я её действительно знаю и, конечно, отблагодарить маму хоть как-то за этот отличный месяц. Подал учителю тетрадь, сияя, и с гордостью вспомнил, как исписал практически ещё одну такую же под черновик, чтобы в «парадном варианте» всё было чисто и красиво. Когда же получил её обратно, лихорадочно листал, осматривая чистые поля без красных палок, а в самом конце вместо оценки обнаружил только красной пастой «см», что означало – смотрела. Я был подавлен, и только выражение лица мамы… Его я каждый раз представлял… Слов не было, но эта выразительная игра бровями и палец у виска до сих пор заставляют улыбнуться…

Я вышел из класса и остановился перед пожарной дверью, за которой послышался звук битого стекла и удар о дерево. Этот удар переменил ход мыслей, заставив забыть происшествие на алгебре, как досадную оплошность. Дверь открывать не стал, прошёл через тёмный проулок, где свалены портфели. За порогом в умывальнике уже стоял приехавший из дома Самуров, видимо, наши мысли сошлись, хотя внешне он был спокоен. Он, как обычно, тщательно подготавливал платки, рассовывая их по карманам и полоскал горло местным фурацилином. Крепкий, коренастый, подтянутый, с косичкой «под Сигала», он, к большому сожалению, мучился от сезонного обострения ангины.

– Сегодня, ближе к вечеру, по ходу дела, – бросил я лишь одну фразу, поздоровавшись.

– Ты главное ровнее будь, а я узнаю, кто на смене сегодня… Всё, погнали, короче…

Вечером нам предстояла опасная и, может быть, интересная встреча, но тогда мы ещё не представляли, насколько. Теперь стоило немного затаиться, как советовал Самуров, а для этого нужно было полностью перешнуровать ботинки и корсет, чтобы не вызвать подозрения, если я вдруг встречусь с Тамарой Леонтьевной – нашим главным врачом или врачами ЛФК.

Всё дело в том, что орудие нашего лечения можно было запросто превратить в инструмент пыток, и формально к этому даже не придраться. Всё ведь для нашей пользы. Обычно ты надевал корсет сам, а могло получиться и так: приходил один из врачей лечебной физкультуры и делал это за тебя и для тебя. Тогда выдыхай плотно и готовься быть затянутым на все шнурки – дышать полной грудью теперь сможешь только вечером, когда всё это будет снято. Позже, когда состав врачей частично поменяли, такие драконовские меры были устранены, и обычно всё это затягивалось через палец, ведь вшитые пластмассовые пластины очень жесткие – держат спину и так. Однако, если врачу вдруг показалось, что ты плохо затянулся, или есть негласное указание от строгого учителя за нарушение дисциплины, будешь ходить затянутым до самого отбоя и ляжешь спать с красными полосами на теле и дикой болью от прутов и жёстких ортопедических ботинок – в общем, здравствуй, славный 2002-ой.

Ближе к заключительным годам, нам стали выдавать очень короткие шнурки для ботинок: производители обуви заменили последние три ряда петель железными крючками и решили, что длины шнурков будет хватать, но это было не так. И тут был цейтнот – пускаешь шнурки по бокам, поверх крючков, тебе встречается врач и наказывает за плохую шнуровку, либо практически не можешь сделать бант из настолько коротких шнурков, постоянное напряжение в руках очень этому мешает. Иногда, если понимаешь, что ты на грани взыскания, сидишь и кропотливо, очень долго пытаешься это сделать, чтобы избежать счастливого и неожиданного повода для путешествия в упомянутый 2002-ой. Хотя повод найдут, но он будет не такой дурацкий… Есть ещё и ситуация от обратного: делаешь это, чтобы произвести лучшее впечатление, например. В обоих случаях всегда стоит помнить – развязываешь бант вечером, и он непременно превратится в узел, жёсткий и очень тугой, повезёт, если не порвёшь шнурок.

Были, правда, и счастливчики, такие, как Спирин, им почему-то разрешалось ходить в кроссовках и почти всегда щеголять без корсета. Чем вызвана такая благосклонность – тайна, покрытая мраком.

Люди с лёгкой формой ДЦП после первого обновления состава врачей ЛФК ортопедических ботинок у нас не носили по определению, что вызывало у ребят потяжелее некоторое ворчливое пренебрежение. Таких «курортников» они часто в шутку называли «белой костью», но те не обижались и не отказывались помочь, при условии, если не наглеть, конечно, и не просить о помощи по любому поводу. Здесь проводилась очень тонкая грань, о чём опять же можно написать огромный философский трактат, а если коротко: в большинстве случаев у нас было принято делать всё самим, если ты не умираешь или не очень сильно торопишься. Любое твоё хорошо отточенное повседневное действие оказывалось проверкой на мужика, будь то умение завязывать шнурки, красиво выпиливать лобзиком, рисовать или держать блюдце с горячим чаем одной рукой. Итак, с намерением перешнуровать ботинки, я вошёл обратно в группу, но оставаться тут было негде и не хотелось: народу уже было полно и все, включая воспитателей, слышали отповедь моего классного руководителя, поэтому я решил отпроситься в коридор, но получил отказ.

Наш старший воспитатель, Ступина Ангелина Васильевна сегодня пока ещё не в настроении. Сказывается трудный и долгий путь на работу. Если она, подобно древнегреческому фатуму, вещает, в такие моменты лучше не спорить. Во-вторых, всегда есть более уважаемые воспитатели в целом, потому что строги реже и только по делу. Ещё: в классе с одним учителем ты находишься максимум полтора часа, в группе же с воспитателем всё остальное время, так что искушать воспитателя без нужды у нас не советовали никому. Однажды, ещё года два назад, в средней школе, мы с бывшим одноклассником – гражданином Кочиным решили помудрить над наглядной агитацией. Стандартный стих о хлебе, конечно же, переиначили наоборот:

Выполняй такой завет –

Кидани на землю хлеб.

В Короб смятым положи,

Да и другу подскажи.

Это было нашим предубеждением против наглядной агитации, с чем Ангелина Васильевна справилась гениально, продолжив мастерское творение всего двумя строчками, изменившими контекст и посыл нашего произведения:

И тогда, и так и сяк

Будешь полный ты дурак.

Ответила она, беззаботно улыбнувшись. С тех пор я практически никогда не спорил. Это была первая, самая безобидная ласточка местного фольклора, он здесь собирался и записывался чуть позже тайно и в других формах. Знакомый девиз Суворова: «Тяжело в учении – легко в бою», под которым на стенде в группе всегда висел свежий номер школьной газеты «Наш дом», в широких кругах стал известен вариантом: «Тяжело на лечении – легко в гробу», а уж стандартный армейский тост: «Я пью за тех, кто в сапогах, а кто в кроссовках – сам напьётся», при упомянутом делении на «белую кость» и всех остальных приобрёл в наших кругах новое значение. Газету мы не любили, нужно было соблюдать максимальную официозность и нейтральность слога, а по возможности сохранять восторженный образ мысли, однако Ангелину Васильевну уважали за отсутствие нотаций и внимание, поэтому статьи писать всё-таки приходилось.

– Значит так, раз ты освободился, садись и пиши новую статью, – обратилась ко мне наш старший воспитатель.

– Что, стёкла от вибраций тряслись и здесь? Простите, я больше не буду так.

– Больше не буду и меньше тоже, – острит Спирин.

– А, ты здесь ещё, как я мог забыть! Вот пока время есть, черкни мне пять строк про дискач оперативно! А то устал я перед Ангелиной Васильевной отмазки лепить.

– Дёмин, что за сленг! – нахмурилась Ангелина Васильевна.

– Извините, Семён Андреевич воспринимает моё вежливое обращение за слабость, поэтому иногда приходится вот так.

Спирин с неохотой побрёл писать, потому что в этот раз нас здесь было двое – воспитатель и я, вроде как исполняющий должность старшего редактора, хотя по отдельности он бы отговорился, что бывало не раз. Причём доходило до абсурда: Ангелина Васильевна в одиночку никак не могла его уговорить и с усталостью в голосе вопрошала, чтобы это сделал я, но наш разговор с ним уже к тому моменту состоялся, как правило, оставалось только развести руками. Ангелина Васильевна называла его паразитом и клятвенно заверяла, что сама ещё раз к вопросу, но возвращалась редко и часто безрезультатно. Такие чудеса словесной эквилибристики Спирин проявлял всегда и всюду, а уж тем более по поводу газеты. Я тоже сел за наш обеденный стол, вспомнил тему, с грустью почесал лоб, и вот что вышло:

«В школе №28 состоялся семинар по вопросу инклюзивного образования. Инклюзивное образование на мой взгляд очень спорная тема. Инклюзия – система, позволяющая обучаться людям с ограниченными возможностями в обычной школе. Но есть проблемы. Одна – техническая. Школы не приспособлены. Другая – общественное мнение. Пока общество на всех его уровнях не научится…»

– Можно я потом допишу?! Мне ещё перешнуровать ботинки надо, пока время есть, – я показал листок и отложил его в толстую синюю редакторскую папку с другими такими же, которые собирались к новому выпуску.

– Только не забудь и на историю не опоздай.

Витас также хотел уйти, но не написал ещё и строки, его осадили. Я направился в тот самый коридор, где утром простился с мамой. Вместе с личными шкафами, которые никогда не запирались, здесь стояли низкие скамейки. Переодевать обувь на них было намного удобнее, но я всё-таки умудрился порвать и без того короткий шнурок о верхний ряд крючков.

Без затей я постучал в кабинет нашего главврача Тамары Леонтьевны Овчинниковой, лишний раз напомнив о своём существовании, что впоследствии дорого обойдётся, но шнурки были отличные, длинные чёрные полоски без скругления, лишних узлов теперь точно не будет. Тамара Леонтьевна, брюнетка лет сорока, которая при всяком удобном случае напускает вид томной усталости и иногда разговаривает с тобой долженствующе, что люди равного или более высокого положения восприняли бы как хамство. Она так это и воспринимает, если начать отвечать в тон. Зря я входил в их общий с психологом кабинет, где пахнет новыми книгами и дорогими женскими духами. Во-первых потому, что этот светлый анклав разительно отличается от коридора, где пахнет наглухо переваренной фасолью и капустой. Во-вторых, наша главврач, как и все высшие чины интерната, имела пунктик насчёт шпиономании. Здесь, например, можно возомнить, что я высматриваю сектор обзора нашей камеры наблюдения в общем коридоре, но нет, всё давно известно, и углы остальных двух камер наблюдения, рассредоточенных по зданию, тоже. В-третьих, непринуждённая атмосфера, шкафы, красивые белые обои и календарь, явно купленный кем-то из двух хозяек кабинета на свои, подобранный с любовью, напоминали мне о доме и заставляли грустить. Маленькое помещение два или три дня в неделю становилось кабинетом психологической разгрузки, но здесь мы пока остановимся и о второй хозяйке скажем чуть позже.

Дальше уверенно зашагал на историю, где, класса с шестого, нас, видимо, готовили в разведчики, приучая конспектировать и запоминать по три или четыре учебника в год. Благо наша учительница географии и биологии когда-то освоила институтскую книгу филологов-редакторов «Пиши, сокращай» и многим приёмам научила, тайно нам помогала советом и добрым словом.

Первое и самое важное – сразу заглядываешь в конец параграфа и выписываешь вопросы на отдельный лист, чтобы оставались перед глазами. Так, когда читаешь свежий текст, их находишь сразу, и память работает намного продуктивнее. Иногда, если учебник казённый, пометки в нём делать нельзя, но история у нас, конечно же, была своя, что иногда тоже очень злило родителей, но тут только руками разведёшь. Ещё у каждого из авторов был свой пунктик – специализация на том или ином периоде. Например, как-то попалось пособие с огромным вниманием к Древнему Египту, и я, по великой оплошности, каждый раз путал три столицы всех трёх царств разной степени древности. Мемфис, Фивы, Каир (последнему вообще отдал главенство авансом), – потому что вечно этому Нилу неймётся: то русло поменяет, то пересохнет не там и не вовремя, а мне карты перерисовывай и тройки исправляй! Давайте уже, да здравствует политическая стабильность, что ли.

Второе важное правило госпожи Фельдман – умение структурировать и проверять гигантские объёмы данных, сводя их в таблицы, причём иногда самому вводить те значения, по которым будешь структурировать. Как говорила озорная отличница, девочка Аня, впихнуть невпихуемое.

В классе меня ждал взвинченный Ермаков и немного остывшая Фельдман. Сегодня мы должны были пройти советско-финскую войну, которая по словам учителя была позорной в глазах мировой общественности, и вообще мы её проиграли. На что я заметил – в случае проигрыша новые территории не занимают, а про позор конкретно по фактам в материалах ничего нет. Учительница фыркнула, обратила внимание на доску, там ещё содержались какие-то алгебраические уравнения с прошлого урока, она пошла за тряпкой, оставив нас вдвоём.

Саня Ермаков улучил момент, развернулся и дал свой фирменный в плечо, отчего рука сразу повисла. После удара я интуитивно напряг все мышцы, как мог, чтобы боль ударила одним толчком и не растекалась дальше:

– Обязательно, блин, надо выёживаться. Я тут и без тебя наслушался.

– Знаешь, Сань, последнее время ты меня всё больше и больше достаёшь, хотя здесь недавно… Настанет момент, когда тебе нужна будет помощь, и я крепко, очень крепко подумаю, помочь тебе или нет… Запомни.

Саня только посмотрел самоуверенно, потому что считал, что этого не может быть никогда.

Вернулась Фельдман, протёрла доску, а я, чтобы поднять неважное настроение, во время ответа всегда вспоминал какой-нибудь занятный исторический факт, и такой нашёлся: в советско-финскую наши впервые использовали танки КВ – 1. Танки тогда считались новейшими и не имели аналогов, что и обеспечило прорыв линии Маннергейма.

Вот сижу тут отвечаю, а деды в атаку шли из холодных окопов и победили, а жизнь что – временные трудности, пройдут они, и вообще, это свидание с классным руководителем кончается, теперь мы не увидимся почти сутки. Впереди только обед и география, если не считать каких-нибудь внеурочных занятий, живём.

Обед – единственное время, когда можно весь увидеть народ. Здесь и одиннадцатиклассник Талгат Камзаев и Бакар, перепутавший однажды слово барак, за что и получил прозвище, и Морецкий, задумчивый и молчаливый, создающий массу неприятностей, и, конечно, все ранее упомянутые, но не только они. Нас много. Лёха Бакар прихрамывал, особенно когда спешил. Так однажды он разлил на лестнице апельсиновый сок, что нёс на полдник. Все на разные лады шутили – лучше бы он выпил чайник, а, может, он потому и торопился… Лёха обещал, если так продолжится, то обязательно исполнит общее пожелание, а ещё он по вечерам прочитывал по несколько десятков страниц из Гарри Поттера, чего никто не ожидал, потому что днём часто заставали его только за каким-нибудь обычным делом – за помощью ребятам или игрой в мобильник, или сервировкой стола перед обедом. В последнем Алексею всегда помогал Спирин, оставаясь в паре только с ним. В другие двойки или тройки не включался. Приборы и посуду мы раскладывали сами. Воспитатели ставили общее ведро, из него всем наливали суп. Как-то водилась практика наливать самим, наливать эстетично, из супниц, но ввиду массового тремора рук, как спутника повышенной ответственности, от неё отказались.

Талгат Камзаев, степенный при большом количестве народа, вечером часто впадает в озорство. Как-то мы вдвоём сломали поручень в классе, а чинил его отец совсем другого ученика, за что мне до сих пор стыдно. Отец Камзаева был действующим то ли майором, то ли полковником рыбоохраны – это накладывало отпечаток и уравновешивало характер. Камзаев двигался хорошо, справно, только одна рука была чуть меньше другой, но и на здоровой он порой подтягивался больше, чем некоторые из нас на двух. Это был человек со стержнем, но себе на уме: иногда трудно было понять, шутит он или говорит предельно серьёзно:

– Мы дома такое даже собакам не даём, – Камзаев не стал есть первое и теперь многозначительно ковыряет вилкой курицу и рис. Сегодня курица совсем старая, лучше не тратить нервы и глотать варёные куски целиком, не прожёвывая, но Талгат не знает, и, спустя несколько мгновений, уже старается, бодро работает челюстью, энтузиаст.

– Осторожно, мы здесь всё-таки едим, но по большому счёту ты прав…

. Как обычно подоспела Наталья Яковлевна, пожелав всем приятного аппетита. Я ел медленно.

– Кто сегодня в ночную?

– А какая разница? Городских и прочих отправят домой до завтра, кого смогут. Душ ещё починить надо.

Щи были очень горячими, от переваренной капусты они всегда становились синеватыми, а фасоль в них разваривалась настолько, что набухала, трескалась и теряла вкус.

– А вы с Самуровым?

– Нам отступать некуда, родители работают, живём далеко, у дошкольников помоемся как-нибудь.

Талгат, как и Ермаков, был из новоприбывших, но в отличии от Сани, спрашивать не стеснялся. Ермаков сегодня обедал в ЛФК, точнее, в каморке для персонала, больше похожей на мою кухню, только стены здесь были зелёные, стоял холодильник поновее, и ещё – хорошая, новая массажная кушетка, которой никто не пользовался. Ермаков стеснялся матери, ел, торопясь, испытывал неловкость от вопросов, как проходит день, и от того, что ел обед из дома, а не общий. Мы встречаемся в коридоре первого этажа, у кабинета наших преподавателей ИЗО. Пахнет гуашью и свежими простынями, потому что по левую руку наша маленькая прачечная, а ещё теперь холоднее обычного сегодня и пахнет дождём, на пожарной лестнице утром разбили огромное окно.

За этой дверью находится наш «Остров свободы». Мастерская художников напоминает каморку старого провинциального детского театра, где собраны разные рисованные афиши и декорации. В классе всегда прохладно, а стены выкрашены той же огнеупорной краской, что и в коридоре, но нет места уютнее. Здесь две молодые учительницы нам впервые рассказывали о картинах Серова и Сомова, раскрывали общие принципы построения композиции в живописи и давали краткий исторический комментарий к работам других русских и зарубежных мастеров. После предлагалось нарисовать свою вариацию на тему, либо брался за основу композиции один из предметов на полотне художника, копировался нами, и вокруг строился новый сюжет. Иногда предмет копировала сама художница, (так мы всегда называли Марину Алексеевну Ланскую, учительницу ИЗО), и работы учеников выходили причудливыми – видна была разница стилей. Характерно, что Марина Алексеевна заставляла придумывать претенциозные названия для работ и принимала только глубокомысленные варианты. За давностью лет не могу вспомнить ничего, только пародийное полотно шутника Спирина, где изображалась драка Марецкого и Камзаева, названная автором «Битва Медведя и Чернозёма». Здесь нет лессировки, глубины фона, однако многоплановость и динамичность имеется, чего уж больше. Сегодня в этом кабинете пройдёт лишь урок географии, но учительница ИЗО всегда здесь, с ней можно переброситься парой вежливых слов, если времени хватит. Тем временем география проходила как обычно: проверка карт, климатические зоны, полезные ископаемые и краеведение раз в две недели, по нему отдельный тонкий учебник.

– Саш, скажи, сколько миллиметров осадков в год является нормой для нашей климатической зоны?

Синицина Алёна Дмитриевна говорила мелодичным, правильно поставленным голосом музейного экскурсовода, а голубые глаза во время вопроса всегда внимательно следили за нами.

– Так как наш регион находится в климатической зоне полупустынь, норма осадков в год составляет от 250 до 350 миллиметров.

Отвечать всегда требовалось наиболее полно, чтобы избежать множества дополнительных вопросов, на них рискуешь утонуть.

– Чему равняется высота горы Богдо? Почему горой это образование можно назвать лишь условно?

– Высота горы Большое Богдо – 154 метра, высота обычных гор начинается от 500 метров, поэтому наша гора – всего лишь холм, – ответил я.

– И этот холм подвергается ветровой эрозии, поэтому высота со временем будет всё меньше и меньше, что важно помнить, – добавила учительница.

Потом мы обсуждали климатические циклы. И, в частности, текущий, длиною в 30 лет, что начался с 1991-го и будет властвовать до 2021 года, его сменит другой, с наиболее мягкими и плавными переходами и верхней границей осадков; и ещё кучу всяких мелочей: вроде объёма добываемой в регионе поваренной соли и перспективных месторождений нефти и газа.

Так закончился последний на сегодня урок. Алёна Дмитриевна закрывала дверь в класс, выпуская дух Острова свободы, и тот медленно начинал гулять по первому этажу, уводя всех сотрудников домой, затем поднимался и к нам в группу.

Через недолгое время умчалась домой и Фельдман. Мы всегда слышали характерный звук каблуков, который, затихая, давал наконец право расслабиться. Все начальственные лица без двадцати пять считают своим долгом отбыть домой.

Лёха Бакар сидит поперёк большого мягкого кресла, свесив ноги на подлокотниках, смотрит «Счастливы вместе». Сейчас воспитатели позволяют некоторые вольности, чтобы сбросить напряжение проходящего дня.

Группа учеников средних классов пытается делать домашнее задание до прихода родителей, Ангелина Васильевна стоически контролирует процесс, но из-за препирательств и отвлекающего телевизора всё идёт с большим скрипом. Здесь среди остальных учеников выделяются Вова и Лёша – противоречивы и неразлучны, как Инь и Янь, чай и сахар, Фельдман и тройки. Оба мальчика слышали плоховато, разговаривали очень громко, торопились и были ещё одним источником общего гомона. В общую вечернюю какофонию ворвался и наш старший гражданин Кочин, самый широкий и добродушный из поколения 89 – 91 годов, любил устраивать общие дружеские свалки, на что его чаще всего раньше подначивал Спирин. Сам Витас, по малой комплекции, всегда норовил оказаться вверху кучи-малы, что мы и прекратили, несколько раз общими усилиями сквозь писк и жалобы затаскивая зачинщика в основании пирамиды. Идейный вдохновитель должен быть способен оказаться в любом положении и месте мероприятия, если предъявляешь права на такую свалку. Сейчас Спирин уже дома, а Кочин движется на ходунках, на своей летающей колеснице, оклеенной специальной бумагой разных цветов, впрочем, часть клякс отвалилось от долгого внештатного катания товарищей по группе, и всё после интенсивного катания приходилось обновлять, порой и нагрудники тоже. Спрыгивать с сидушки ходунков на полном ходу – забава, требующая большой сноровки, по нашим меркам уж точно. Если на этой «полке» катать Вову или Лёшу, шум пропорционально усиливается. «Ты, лети с дороги, птица. Зверь, с дороги уходи…», – улыбаясь пел я всегда в таких случаях, если сам не оказывался на «полке». Ангелина Васильевна просто по долгу службы такое пресекала, как и частое «дембельское» хлопанье портфелями после окончания уроков, но она одна, а нас всё-таки много, поэтому не всегда.

Однако родители, как правило, до пяти вечера всех «дневных» забирали по домам, и круговерть затихала естественным образом. Так вечер переходил в ночную смену, с передачей оставшихся другой паре воспитателей.

Сегодня нам очень повезло – первая смена воспитателей тоже ушла чуть раньше, оставив небольшой зазор, минут в сорок, на него я и Самуров очень рассчитывали. Мы доиграли партию в шахматы, начатую ещё в шумную эру, ещё раз всё обговорили:

– Знаешь, я хоть и большой мальчик, но каждый раз, когда дневных забирают родители, мне тоже кажется, что мама придёт…

– Вера в чудо – это хорошо, она нам пригодится, если их будет больше четверых.

Шахматы остались на доске, а мы пошли искать тех, кто сегодня разбил окно. Спирин уверенно подтвердил перед уходом, что это люди из общежития, и, судя по наглым дневным действиям, вечером они тем более будут на территории интерната. Всего одна камера у центрального входа и охранник с интервалом обхода один раз в час – не аргументы. Мы почти угадали, хулиганы появились с первой вечерней дымкой. Оставим за кадром то, как удалось незаметно выбраться на улицу, хорошо, что всё прошло без лишних осложнений. Внезапный дождь или налетевший сильный ветер запросто спугнули бы эту компанию, либо подростки, засвидетельствовав своё право на территорию очередными царапинами на столах, могли уйти по своим делам.

Мы вышли, на железных перилах и стойках крупными каплями собралась вечерняя роса, плавно веял весенний, липкий ветерок, но прохлады не чувствовалось. Я волновался, нужно срочно унять внутреннюю дрожь коротким, но ёмким усилием воли, как на тренировке, когда мышцы перестают слушаться.

Парней было четверо, все примерно одного возраста. Мы подошли, вежливо и спокойно отрекомендовались, и Володя продолжил:

– Пацаны, опять весь стол исписали, сколько можно?

– Слышь, а не пошли бы вы оба?! – моментально переключились подростки.

Я приготовился, прислонил спину к детской железной лесенке рядом, отодвинул костыли. Не хватало этими железками покалечить кого-нибудь, только руками да и то невзначай, но лучше совсем без увечий, конечно.

– О, сынок, зря ты так разговариваешь! – Самуров всех так называл в минуты крайнего гнева, что являлось очень опасным знаком. – Ты совершаешь очень большую… Оп-па…

Он не договорил последнюю фразу, потому что резко парировал удар, взял руку противника на излом и, держась своей второй за железо, ловко со звонким стуком опрокинул оппонента.

Я сориентировался моментально, сидящего ко мне спиной уронил на землю, стукнув лопатками. Второй, напротив него за столом, вскочил на доски этого самого стола и, размахнувшись, попытался ударить Самурова ногой в челюсть. Ногу я поймал, подавшись вперёд, и вместе мы резко стащили противника со стола с падением и стуком. Трое хулиганов, поднявшись отступали, хромали, бросив своего товарища, которого уже обошли и взяли в оборот. Однако в эту минуту подбежал наш охранник, бывший сотрудник ОМОНа Андрей Семёнович. Он профессионально отсёк нас от жертвы, чем спас мальчишку от дальнейших крупных увечий, а нас, распалённых, от более крупных неприятностей.

– Всё-таки чиркнул челюсть по касательной, урод, – после долгого молчания угрюмо бросил Самуров.

– Прости, братка, увёл, как смог, как смог, – я помолчал немного и с интересом спросил: – Слушай, а как ты так? – Тут я старался повторить движение тазом при броске, получилось неуклюже и смешно.

Володя улыбнулся:

– У меня же батя КМС по самбо, забыл, что ли?

Андрей Семёнович пожурил нас, хотя внутренним чутьём понимал, что мы сделали по-своему большое, важное и правильное дело, и вообще, кому как ни ему быть в курсе побитого сегодня стекла. Конечно, мы умолчали о сути конфликта, но молодчики, видимо, примелькались многим.

Мы быстро, как могли, поднялись, чтобы «стереть следы своего пребывания на Луне» до прихода Инны Витальевны Колоколовой. Она, воспитатель старой закалки, простая и бесхитростная, вопреки собственному желанию, поэтому очень подозрительная.

– Не люблю я Инну Витальевну, – сказал Володя, яростно очищая ботинок. Он дробил фразу с каждым приложенным усилием.

– Как это, эм-м-м… Всем портвейн очень вреден – он разума враг, а Витальевна хлещет его только так.

– Это всё шалости, она моей зубной пастой пользуется, и ведь не докажешь ничего никому, засмеют, – улыбнулся мой друг и соратник.

– Господи, прости ей, ибо не ведает, что творит, – ответил я одной из любимых фраз, которая ему всегда нравилась и тоже вызывала улыбку.

– Успели, – сказал Самуров, когда вечерний ветер ворвался в окно с каплями дождя. Володя прижал старую деревянную створку и заклинил её ровно там, где была многолетняя борозда от шпингалета. Рамы были очень старые, разбухшие от времени и множества слоёв краски.

Инна Витальевна пришла, уютный жёлтый свет ламп воцарился в группе, впереди был ужин и моя кропотливая попытка нарисовать круг в тетради Самурова. Пригодилась старая пластмассовая шашка из набора. Вообще-то изначально мы пытались выторговать мяч, чтобы поиграть в коридоре, но не получилось. Взамен Инна Витальевна достала из методического шкафа и поточила ножом старые, очень ломкие карандаши. Их было мало, но с нашими цветными ручками уже что-то. Круг станет основой эмблемы Реала, а в это время Володя рисует овал с чёрно-белой сердцевиной и золотым гербом внутри, это, кажется, «Атлетико» Мадрид, но друг всегда называл их «Матрасники».

На ужин дали рис с тушёнкой, из него и так можно лепить снежки, поэтому надо есть очень быстро, пока тёплый, или запивать его чаем. Чай чёрный и только чуть подкрашенный, зато очень сладкий, какой всегда дают в больницах, – чай этого маленького мира.

После отбоя мы почти не разговаривали. Инна Витальевна заходила несколько раз из второй группы, где свободно собирались воспитатели и медсёстры ночной смены, у младших ведь была отдельная спальня… Потом Колоколова вернулась окончательно, улеглась на диван и беспокойно заснула.

Так закончился первый день.

Поделиться: