Кто-то из умных сказал, что такая же, как для взрослых, только лучше и умнее… Она должна быть — искрящаяся. Добром и остроумием. В современной детской литературе должны быть новые Носовы, Заходеры, Туве Янссон и Линдгрен. Но почему-то появляются всяко-разные извращенцы. Фонтанирующие яркостью детские писатели почему-то остаются за бортом. Не нужны-с. А ведь они есть. Например, великолепная писательница Татьяна Петросян. С трагической судьбой. Печаталась только в одном детском журнале «Трамвай». И всё равно была очень популярна. Хотя — ни одного сборника. Умерла в 2008 году в 50 лет. А рассказы — великолепны. Оцените сами.
ТАТЬЯНА ПЕТРОСЯН
ЗАПИСКА
Записка имела самый безобидный вид. В ней по всем джентльменским законам должна была обнаружиться чернильная рожа и дружеское пояснение: «Сидоров — козёл!» Так что Сидоров, не заподозрив худого, мгновенно развернул послание… и остолбенел.
Внутри крупным красивым почерком было написано: «СИДОРОВ, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!» В округлости почерка Сидорову почудилось издевательство. Кто же ему такое написал? Прищурившись, он оглядел класс. Автор записки должен был непременно обнаружить себя. Но главные враги Сидорова на сей раз почему-то не ухмылялись злорадно. (Вот так они обычно ухмылялись. Но на сей раз — нет.)
Зато Сидоров сразу заметил, что на него, не мигая, глядит Воробьёва. Не просто так глядит, а со значением! Сомнений не было: записку писала она. Но тогда выходит, что Воробьёва его любит?!
И тут мысль Сидорова зашла в тупик и забилась беспомощно, как муха в стакане. Что значит любит, и что такое любовь? Какие последствия это повлечёт, и как теперь Сидорову быть?
«Будем рассуждать логически, — рассуждал Сидоров логически. — Что, к примеру, люблю я? Груши! Люблю — значит, всегда хочу съесть…»
В этот момент Воробьёва снова обернулась к нему. Почему-то вспомнилось, как в буфете Воробьёва жадно догрызала костлявую куриную ногу…
«Нужно взять себя в руки, — взял себя в руки Сидоров. (Руки оказались грязными. Но Сидоров игнорировал мелочи).
Я люблю не только груши, но и родителей. Мама печёт сладкие пирожки. Папа часто носит меня на шее. А я их за это люблю…»
Тут Воробьёва снова обернулась, и Сидоров с тоской подумал, что придётся ему теперь день-деньской печь для неё сладкие пирожки и носить её в школу на шее, чтобы оправдать такую внезапную и безумную любовь. Он пригляделся и обнаружил, что Воробьёва — не худенькая и носить её будет, пожалуй, нелегко.
«Ещё не всё потеряно, — не сдавался Сидоров. — Я также люблю нашу собаку. Особенно, когда дрессирую её или вывожу гулять…»
Тут Сидорову стало душно при одной мысли о том, что Воробьёва может заставить его прыгать за каждым пирожком, а потом выведет на прогулку, крепко держа за поводок и не давая уклоняться ни вправо, ни влево…
«…Люблю кошку Мурку, особенно когда дуешь ей прямо в ухо, — в отчаянии соображал Сидоров, — нет, это не то… Мух люблю ловить и сажать в стакан… но это уж слишком… люблю игрушки, которые можно сломать и посмотреть, что внутри…»
От последней мысли Сидорову стало нехорошо.
Спасение было только в одном. Он торопливо вырвал листок из тетрадки, сжал решительно губы и твердым почерком вывел грозные слова: «ВОРОБЬЁВА, Я ТЕБЯ ТОЖЕ ЛЮБЛЮ».
Пусть ей тоже станет страшно!