Я долго сомневался, прежде чем решиться начать работать над большой серьёзной темой о Специальной Военной операции. Ничего не видел своими глазами, кроме TV и Интернета. Не прочувствовал на собственной шкуре. Не пережил. Опасался лжи. Не моё. Приятель познакомил с настоящим, вернувшимся живым бойцом, которого тут же затянули в депутаты. Видно было, что не его, отказывался. Тянули. Такие нужны. Задал вопросы. Разговорились.

Рассказ его был ярким, впечатляющим. Отрезвлял, как первый стакан водки. Не слышал ранее ни от афганцев, ни от тех, кто побывал на войнах в Чечне.

Ново, дико, жутко.

Славянское.

Но рассказчик он был прекрасный. Садись и пиши. Придумывать ничего не надо. Все перед глазами. И в душу врезается ножом. Кровоточит. Мужики — сухари, а бабы б плакали.

— Не пробовал писать?

Он мотнул головой, глаза отвёл в сторону. Течь бумаг завалила. Бабушки, дедушки, соцпроблемы… Опять же по школам с выступлениями… Не моё. Но говорить научился…

— А свои? Кто там остался, не щемит ?

— Деньги заработал там. Джип купил. Вырываюсь. К пацанам, конечно, не добраться, но помогаю, чем придётся: оборудование, вещи, продукты, что просят. Люди, сроду не знал – несут, ребятишки картинки рисуют.

Кстати о картинках… Историю вспомнил.

— Расскажи.

Говорил скупо, просто, не задумываясь, как дышал. Но я обомлел – живо получалось, заслушался.

-Напиши.

-Пробовал.

— Пиши, как мне рассказывал.

— Не смог.

— Ничего не выдумывай.

— Не получается, я же технарь, Рыбвтуз за спиной.

— У тебя язык, понимаешь? Только не подражай никому. У тебя своё. Честное. Без натуги. С этим родился.

— Убеждаете?

— Мучаются некоторые. Графоманов тьма, особенно на эту тему. Актуальность жжёт задницы, а пороха не нюхали. Ты всё это прошёл. Уцелел. А ребятишек полегло немало. Надо, чтоб их помнили.

— Я попробую.

— А я опубликую в нашем сборнике. Это покраше любого детектива.

— Многие ребята в том бою головы положили, — сказал он, покраснев. — Смерть, она не страшна. Не хочу вспоминать и писать.

— Безрукие, безногие вернулись, а молчат. Спиваются некоторые. И после Афгана так многие ушли, а после Чечни ещё больше. Здесь некоторые пляшут петухами, песенки про это распевают. К границе с казахами сколько их таких попёрло, когда призыв объявляли.

— Каждый волен выбирать.

— Уверен?

— Сколько у меня времени, чтоб успеть в сборник?

— Готов уже макет, но мы подождём.

— Неделю дадите ?

— Две потерпим.

— Раньше напишу.

С тем и расстались.

Недели ему не хватило. Не хватило и двух. Мы встретились. Отыскал его в ГосДуме.

— Перевыборы у нас. Если прокатят, махну к ребятам. Созванивался уже. Ждут.

— Обещанное не забыл?

— Постараюсь.

Сессия прошла. На мои звонки он не отвечал. А потом и вовсе пропал. И эсемески оставались без ответа.

Поехал к приятелю, который нас свёл.

Приятель подсказал: если не переизберут, собирался уехать туда. Считает это главным.

Со сборником ждать было уже нельзя. Выпуск горел. И я решился сам рассказать о том, что услышал от него.

История та короткая. Простая.

Населённый пункт, где жили ребята, из разбомблённого детского садика, осадили бандеровцы. Окружили. Наши отбивались до последнего. Помощь запаздывала. Держались. Командир остатков роты подумывал о прорыве. Боялся одного — оставить гражданских с детьми и женщинами на поругание зверью. Знал – поограбят, постреляют, а детишкам и вовсе хана – их и девчат видных продадут в Европу на забаву, да на органы безнадежно больным.

Собрал уцелевших в том разбомбленном детсаде. Заговорил, а там, на сохранившихся стенах детсада, рисунки детишек развешены. Ещё до боев им, бойцам, таким же, картинки разрисованы: точка, точка, два крючочка, носик, ротик, оборотик, палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек. Каракули, конечно, самолет летит, кораблик плывёт к матросикам на палубе, дом с трубой, где печь топится и дым валит. Каракули с надписями: «русский, спаси нас!», «ждем тебя, солдат!», ну и так далее. Но бойцы командира не слушают, глаза прячут.

— Ну, что, ребятки? – спросил он. — Что носы повесили? Достали укропы ?

Молчат, на него косятся. Злые.

— Прорвёмся и уйдём? Или останемся и, как говорится…

Не успел досказать. Поднялся один, что с первых дней в ополченцах и не раз дырявлен:

— Здесь, до последнего.

За ним второй, тоже повидал и саму костлявую да разминулся.

— Здесь! — и расплылась бородатая физиономия в злой усмешке. — Только сидеть на задницах не гоже. В атаку веди. Пощекочем укров, да так, чтоб наутёк! Чтоб без оглядки!

И поднялись все разом, загалдели, «калашами» воздух затрясся.

В ту же ночь внезапно атаковали врага. Без призыва, без криков, без шума. Как призраки подобрались к окопам. Стреляли лишь по надобности. Больше ножами, чтоб без звука. А уж где зачиналась стычка, миной глушили. Надежней. К утру дрогнули укры. Отступили. И у наших «двухсотых» набралось. Но командир, сам — рука на подвязке, провожая «трехсотых», целовал небритые лица бойцов, напутствовал:

— Будем жить, ребята! — и каждому картинку вручал со стенки с каракулями, приговаривая:

— Орден от генерала получишь, а это от меня лично.

Выпуск сборника задержался по другой причине. Текст мой был готов. Но вдруг эсемеска: «Добрый вечер, извините. Я на СВО, уволился с Думы, воевать ушел. Связь очень плохая и редко. Звонки не проходят».

Я ответил, что так и думал, и добавил: «Храни тебя бог». Почему в кавычках фраза? Не догадались? Потому что ничего не придумал.

Поделиться: