Литература как национальное искусство более всего выражает ту невыразимую сущность, которую называют национальной душой. Философы-персоналисты вполне справедливо считают, что творчество является образующим принципом и способом бытия личности. Расширю этот постулат: литература как вид творчества — это образующий принцип и мерило существования нации. Любая национальная литература развивается, как сад. На пустыре вокруг центра обитания этноса появляются первые деревья и кустарники — былины, сказки, повести, романы на национальном языке. Начинается процесс окультуривания — прививка завезёнными извне черенками, обрезка с помощью критики, сбор плодов в виде опубликованных книг и научная селекция в виде литературоведения. Литературный сад цветёт и ширится, пока его не перепахивает очередная или внеочередная война.

Вообще, война, как проявление высшего напряжения физических и духовных сил человека и общества, подвигает литературу на осмысление новой вселенной, которая создаётся в результате войны. И летопись появления нового универсума пишется буквально кровью. Первый пример — «Илиада» Гомера, VIII век до н. э. На её основе Гвидо делле Колонне из Сицилии в XIII веке написал «Историю разрушения Трои». Книгу перевели с латыни на многие языки Европы, в том числе на русский по указанию Петра Великого — «Историа о разорении града Трои Фригийскаго царства». Затем «Песнь о Роланде», «Песнь о моём Сиде», «Песнь о Нибелунгах», подробно рассказывать о которых здесь, полагаю, необязательно. Теме Наполеоновских войн посвятили свои творения британские писатели начала XIX века — от Вальтера Скотта и Джорджа Байрона до Уильяма Теккерея и Джейн Остин. Вообще XIX век — период расцвета военной прозы в британской литературе. Даже Артур Конан Дойл не избежал испытания военной темой — на излёте века он выпустил серию рассказов о подвигах бригадира Жерара во время наполеоновских войн.

Потом наступил ХХ век и Первая мировая война. «Тихий Дон» Михаила Шолохова, «На западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка, «Возвращение солдата» Ребекки Уэст, «Смерть героя» Ричарда Олдингтона, «Приключения бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека, «Прощай, оружие!» Эрнеста Хемингуэя и много других замечательных произведений. От Первой до Второй — перерывчик небольшой. Но и в эти двадцать лет человечество умудрилось повоевать, хоть и в меньших масштабах, но с такой же большой кровью. Как отзвук — «По ком звонит колокол» того же Хемингуэя, «Испанский дневник» Михаила Кольцова, «Памяти Каталонии» Джорджа Оруэлла, «Далеко на востоке (Халхин-гольские записки)» Константина Симонова.

Вторая мировая дала столько художественной литературы об этой войне, что она не поддаётся никаким подсчётам. В СССР возникло целое направление — «лейтенантская проза», в авторы которой для простоты учёта и облегчения жизни критикам занесли всех писателей, кто ушёл на войну молодым.

Виктор Некрасов, Василь Быков, Вячеслав Кондратьев, Юрий Бондарев, Эммануил Казакевич, Борис Васильев, Константин Воробьёв, Григорий Бакланов, Анатолий Ананьев, Владимир Богомолов. А ещё была огромная литература о войне американцев, японцев, китайцев, французов, немцев, скандинавов, представителей славянских народов.

***

Вот теперь о славянских литературах. Здесь почти нет великих работ. Имею в виду литературные произведения, интересные не только носителям языка, на котором они написаны, но и остальному миру, произведения, отражающие и объясняющие народную душу на переломах истории.

У чехов, как у всех нормальных народов, были взлёты и падения отечественной культуры, возрождение национального самосознания и зависимость от общеевропейского развития. Поглядишь список чешских писателей девятнадцатого и двадцатого веков — в глазах рябит. Сотня имён! Ян Неруда, Сватоплук Чех, Алоиз Ирасек и прочие авторы, почитаемые и читаемые в чешской языковой среде. И чуть ли не у каждого творца свои жанровые особенности, своя школа, свои эстетические предпочтения, свои читатели и ученики. Всё, как у людей. Но на мировом литературном рынке котируются два бренда — Чапек и Гашек. «Средство Макропулоса» и «Похождения бравого солдата Швейка». Чапек оставил людям ещё и термин «робот». Бертольт Брехт писал: «Если бы кто-нибудь предложил мне выбрать из художественной литературы нашего века три произведения, которые, на мой взгляд, представляют мировую литературу, то одним из таких произведений были бы «Похождения бравого солдата Швейка» Я. Гашека».

Владимир Войнович хотел повторить Швейка на русской почве. Отсюда «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». В первой части приключений повествуется, как незадачливый солдат во время Великой Отечественной войны охраняет нелетающий самолёт и погружается в идиотизм деревенской жизни. Сразу по выходе «Чонкина» в «Юности» (№ 12, 1988) роману в общественной среде припечатали термин «пасквиль». Гашек писал сатиру. Это разные вещи. В интервью «Огоньку» (№ 50, 1988) Войнович сказал: «Главный герой романа представляет собой сочетание Иванушки-дурачка — носителя народной нравственности и здравого смысла — и бравого солдата Швейка Ярослава Гашека. Конфликт, который возник вокруг публикации романа, главным образом, проистекал из парадоксальной природы произведения. Маленький нелепый человек, рядовой солдат большой войны оказывается в центре событий, которые никак не соответствуют масштабам его личности».

Объяснить можно всё, даже необъяснимое. Для меня «Чонкин» — пасквиль. И не только для меня. Войнович не мог не понимать, что именно так и воспримут его роман советские читатели. Швейк — жертва несправедливой, как раньше говорили, империалистической войны, а Чонкин — солдат войны Отечественной, справедливой, освободительной. И если в первом случае можно было осмеивать безголовую военную машину разваливающейся Австро-Венгрии, то во втором случае просто мерзко издеваться над бытием сражающегося народа, выдумывая идиотские повороты сюжета и начальников-идиотов. С такими начальниками и с такими солдатами, как Чонкин, мы никогда бы не дошли до Берлина. И уже это соображение ставит крест на сочинении Войновича как реплике бессмертного Швейка. Это самостоятельный, вполне качественно исполненный пасквиль, написанный дерьмом.

Гашек собирал биографию Швейка на нарах штрафных изоляторов, в окопах под огнём, в русском плену и в прочих «злачных» местах. Его «Швейк» написан желчью и кровью.

Войновичу в 1941 году было девять лет. Конечно, писатель может восстановить прошлое силой таланта. Вон Толстой, родившись в 1828, взял и написал о войне 1812 года. Но Войнович и Толстой?

***

В польской, как в любой большой литературе, существовали школы и направления на почве национальной самобытности. Вот как развивалась польская словесность в XIX веке. Примитивизм, романтизм, поздний романтизм, мистицизм, мессианизм, «новая повесть», «Молодая Польша», позитивизм и, наконец, реализм. Две сотни имён. И все блещут талантом, все почитаемы, особенно в среде литературоведов. В сухом остатке — Мицкевич, Сенкевич и Болеслав Прус, которого недобросовестные студенты путают с Марселем Прустом. Есть ещё Ян Потоцкий, совсем древний автор (XVIII — начало XIX века) со своей игривой «Рукописью, найденной в Сарагосе». Есть польско-белорусская Элиза Ожешкова, гродненская жительница, переведённая на десять языков и номинированная на Нобеля в 1905 году, когда премию отдали Сенкевичу. И ещё, на ценителя, из XX века — Станислав Лем. Некоторые поляки вспоминают о Роджере Желязны, но это американский фантаст, а не польский. Мало ли у кого какая фамилия… Пржевальский тоже не польский путешественник и первооткрыватель, а натуральный русский дядька и военный разведчик Императорского генштаба, успевший поучаствовать в подавлении польского восстания 1863 года.

Итак, Адам Николаевич Мицкевич, родившийся под Новогрудком в Минской губернии, которого своим классиком считают в равной степени и поляки, и белорусы. Так бы он и остался в польской истории, как главный kompozytor piosenek (слагатель виршей), но его вывела в русский культурный свет целая бригада переводчиков во главе с Пушкиным. Кроме Пушкина, баллады и сонеты Мицкевича переводили Вяземский, Козлов, Фет, Майков, Бунин, Брюсов, Ходасевич — не последние люди в русской поэзии, которые своим талантом возвысили польского поэта и продвинули его сочинения в общеславянский контекст. В советское время эпическую поэму «Дзяды» перевёл также Леонид Мартынов.

Понимаю, что польские любители словесности и записные патриоты не смогут читать сие без скрежета зубовного, но такова историческая правда: Пушкин ввёл своего друга Мицкевича в круг русской культуры и благословил русских поэтов на продвижение того в сонм великих.

О Сенкевиче. Член-корреспондент и почётный академик Императорской Санкт-Петербургской академии наук по отделению русского языка и словесности, уроженец белорусского Подляшья Генрих Иосифович Сенкевич писал по-польски. Его романы переводили русские писатели и издатели. Самый известный — Вукол Лавров, друг Чехова, кормилец половины московской богемы, владелец гостеприимного имения Малеевка и издатель журнала «Русская мысль». В этом журнале Лавров и напечатал свой перевод романа «Камо грядеши», за который Сенкевич в 1905 году получил Нобелевскую премию. Она тогда не раздавалась по политическим соображениям — исключительно по литературным.

Историческую трилогию «Огнём и мечом», «Потоп», «Пан Володыёвский» не только восторженно встречали польские и русские читатели, эта трилогия в 1970-х годах стала самой издаваемой в Советском Союзе. Почему — не знаю. Ведь, по сути, это романы о поражении нации в войнах, которые она вела много веков. «Огнём и мечом» — сшибки поляков с казацкой вольницей под водительством Хмельницкого. Можно обораться о подвигах польских гусар, но Хмельницкий сам перешёл на сторону России, и Левобережную Украину

с собой утащил. Если это победа польского оружия… «Потоп» повествует о битвах польских рыцарей со шведскими захватчиками, а «Пан Володыёвский» — с турками. Таким образом, трилогия — это исследование трагедии польского народа, который пытались поработить всевозможные захватчики.

Если бы в начале ХХ века в Польше появилась «Солидарность» во главе с паном Валенсой (или с перманентно нетрезвым паном Заглобой), то Сенкевич написал бы четвёртый роман. О захвате московского Кремля во время Смуты. Этот роман остался мечтой Сенкевича, судя по одному из его римских писем.

«Стоя на Форуме и отвернувшись от угрюмой арки Септимия Севера, мало-помалу забываешь, что ты в Риме, и кажется, что тебя окружает Греция. Все эти коринфские, ионические колонны, эти статуи — цветы греческого духа, его родные дети, идеалы. Здесь, в победоносном Риме, побеждённая Греция соорудила себе бессмертный памятник. Рим понимал и поддерживал только великую государственную идею, всецело посвятил ей себя, создал самое сильное правительство в мире, завоевал весь земной шар, захватил его, овладел им, пользовался им и повсюду распространил римскую власть. Греции не хватило на великий государственный синтез (выделено мной. — В.С.), но своею внутреннею историей она осветила великолепное развитие индивидуальности человека, и Рим рухнул под собственною тяжестью, а Греция не только возродилась в византийском царстве, но и в самом Риме пережила Рим».

Не буду комментировать. Sapienti sat, коли уж речь зашла о Риме.

Популярным автором в СССР был и Болеслав Прус со своим «Фараоном». Если отбросить экзотику и непредставимую даль места и времени действия, то в сухом остатке сюжета останется борьба властителя с властной закулисой. Критики и литературоведы, ведущие раскопки на территории «Фараона», находили в романе намёки на противостояние Николая Второго и Победоносцева.

Не знаю, чем привлекал издателей Прус, современник Сенкевича, но в нашей стране было предпринято более 50 изданий «Фараона», причём половина — в новой России после 1990 года. Выпускали его ГИХЛ, «Правда», «Медицина», «Транспорт», Дагучпедгиз, Горьковское, Омское и другие издательства.

Одной из самых популярных авториц в Польше и в Советском Союзе была Иоанна Хмелевская, работавшая в странном жанре «иронического детектива». Это были, я бы сказал, забавные романы, которые из-за «лёгкости в мыслях необыкновенной» и минимального словарного запаса в диалогах так и просились в экранизацию. И эти романы действительно экранизировали. И в Польше, и в России. «Что сказал покойник?» — помните такой телесериал? Олег Табаков, Олег Басилашвили, Алексей Булдаков, Александр Домогаров, а с польской стороны — Марта Клубович, Эва Шикульска, Станислав Микульски…

По книге «Всё красное» в 2004 году вышел российский сериал «Пан или пропал». Играли: Елена Сафонова, Лариса Удовиченко, Татьяна Кравченко, Валентин Смирнитский, Виталий Соломин, Александр Яцко и другие звёзды.

Судя по такому актёрскому составу, фильм получился, наверное, хорошим. Я не видел. Кто-то писал: «Хмелевскую интереснее читать, чем смотреть фильмы по её книгам».

В магазине № 1 «Академкнига» — был такой на выходе из метростанции «Пушкинская» — Хмелевская в оригинале покоилась на втором этаже в букинистическом развале у лестницы. Её романы кто-то возил из Польши, читал и сдавал в «буки». Нетолстые яркие выпуски можно было купить по сходной цене, а потом, также за небольшую денежку, сдать. Купил, прочитал, сдал. Передал товарищу. Этим пользовались студенты-филологи и всякие любопытные вроде меня. Я тогда ездил на дачу — почти два часа по Казанской дороге. Хмелевская очень скрашивала путь. «Cale zdanie nieboszczyka» — «Последняя фраза покойника». Особенно веселил этот «небожчик» …

Хмелевская показала дорогу целому сонму ироничных детективщиц новой России, по незамысловатым произведениям которых тоже снято огромное количество таких же незамысловатых сериалов. На тётушку Агату не тянут.

А они и не заморачиваются. Мой приятель, литературный критик, предлагал поставить памятник российской детективной литературе с надписью по цоколю: «Дебилизаторам России от благодарных недоумков».

***

Мои любимые белорусы… Ещё в XIX веке Ян Барщевский, Александр Рыпинский, Константин Вареницын, Франтишек Богушевич, Винцент Дунин-Марцинкевич, Алесь Гарун, изнемогая в «тюрьме народов», писали и на родном языке, и на польском, и на русском, печатали в собственных издательствах родственных по языку и духу авторов. Потом — Якуб Колас, Янка Купала, Змитрок Бядуля, Алоиза Пашкевич (Тётка) — это уже из предсоветской Беларуси. И вполне советские Максим Танк, Иван Шамякин, Иван Мележ. Рыгор Бородулин. Когда-то буквально напоролся на эти его строки:

Да, всё-то нам жизнь одолжает,
Чтоб смерть вдруг взыскала долги.

Их активно переводили на русский. И потому они были известны в романских и германских заграницах. Наконец, Алесь Адамович и Василь Быков. Оба успели пободаться со сталинизмом и полобызаться с демократией, которая их, в конечном счёте, и предала.

Из новых литературных бойцов некоторого внимания заслуживает Владимир Некляев, лауреат премии Ленинского комсомола и Государственной премии Беларуси 1998 года. Пламенный патриот до развала Союза, автор поэмы «Зона» о Чернобыле, он написал стишок «Отчизна» во времена невыносимой «свободы», за который его возненавидела большая часть белорусских интеллектуалов:

Няма ніякай Белай Русі,
А ёсць Вялікая Літва!

Переводить не буду — и так всё понятно. За что Некляев смачно плюнул в душу своему народу — надо спросить у Некляева. Нобелевскую премию ему не дали, хотя и выдвигали товарищи по цеху и по духу. Такую премию дали Светлане Алексиевич. Нобелевский комитет, вероятно, вспомнил, как обидел в 1905 году землячку Алексиевич, Ожешкову, не дав ей премию. А может, комитет от ветхости ума уже не отличает настоящую литературу от занудной писанины, которую бывшая «нязломная савецкая публіцыстка» генерирует.

Отдельно о Василе Быкове. Стал знаменитым после пронзительной повести «Альпийская баллада». В повести «Круглянский мост» Быков рассказал о партизанских буднях, в которых было мало героического, но много животного стремления выжить за счёт товарищей. За эту повесть, опубликованную сначала в журнале «Пламя» (№ 2, 1969), а потом, в авторском переводе, в «Новом мире» (№ 3, 1969), Быкову устроили разнос: партизанские герои сочинили письмо в «Огонёк» (№ 40, 1969), где обвинили писателя в антисоветских воззрениях на подвиг народа. Быков продолжал творить. «Сотников», «Обелиск», наконец, «Знак беды». В этой повести он показал перевёртышей, предателей, бывших колхозных активистов, ставших при немцах полицаями и мучителями простых людей.

Продолжая широко печататься, получая всевозможные звания и награды, Быков оставался для большинства критиков если не «антисоветским», то не совсем советским. Даже после развала СССР писателя умудрились записать в русофобы из-за его позиции по Союзу Белоруссии и России. Ну, не хотел он в одно государство с Россией! Чтобы понять почему, надо вспомнить Россию 1990-х. Перманентно поддатый президент, ненажорный олигархат, бандитские разборки и писатели в творческих командировках в Турцию с клетчатыми баулами.

Быков в чём-то повторил судьбу Виктора Астафьева, который был обласкан читателями и властями до тех пор, пока не опубликовал роман «Прокляты и убиты».

***

Болгарская литература… Человек с гуманитарным образованием сразу скажет: Иван Вазов, Христо Ботев. Правильно. Они более-менее известны за пределами родных планин только потому, что переводились на русский.

Иван Вазов:

По всей Болгарии сейчас
Одно лишь слово есть у нас,
И стон один, и клич: «Россия!».

Ещё есть два десятка авторов, интересных только болгарам. Потом Эмилиян Станев и два Караславовых — Георгий и Слав, дядя и племянник. Это уже из советско-болгарского прошлого. У племянника в СССР выходило много книг. Наконец, Богомил Райнов, автор шпионских романов. «Что может быть лучше плохой погоды» и прочее. Русскими переводами его романов зачитывалась вся мыслящая и не очень мыслящая советская читательская среда.

Сербы. Вук Караджич, Пётр Негош, Йован Йованович в XIX веке и целая плеяда замечательных авторов в XX веке — Иво Андрич, Сима Матавуль, Меша Селимович, Лазар Лазаревич, Милорад Павич. Особенно Павич. Его роман «Хазарски речник» переведён на два десятка языков, в том числе на русский, и номинирован на Нобелевскую премию. Павич так говорил о своём романе: «Хазарский словарь» можно читать как «метафору всякого малого народа, чью судьбу определяет борьба высших сил. Малые народы, такие как мы, сербы, всегда под угрозой чуждых ему идеологий». Оценки читателей: бред сумасшедшего, великолепный интеллектуальный роман, словесная жвачка для яйцеголовых. В наши дни в России выходят книги новых (для нас) сербских авторов: Милош Црнянский, Горан Петрович, Данило Киш, Момо Капор, Александр Гаталица.

Надо вспомнить собирателя русских былин Александра Гильфердинга с его работой «Дух народа сербского». Он писал: «Литературы западных славян состоят почти исключительно из так называемых беллетристических произведений и из специальных исследований по разным вопросам науки.

Мало в них (я говорю здесь о литературах славян австрийских и сербов, а не о богатой и разнообразной польской литературе), мало в них таких творений, в которых бы общая мысль овладевала материалом, добытым учёными изысканиями».

Это русский немец так провидчески написал о Павиче, который создавал роман-словарь, роман-клепсидру, роман-кроссворд и роман-гадание. Клепсидру можно читать с конца. Нужно иметь крепкую голову, чтобы всё это воспринять и переварить.

Вернусь к Гильфердингу. Одно время он работал консулом в Боснии, а вернувшись в Санкт-Петербург, выпустил в 1859 году книгу «Поездка по Герцеговине, Боснии и Старой Сербии». Помимо географических описаний, привёл много сведений и размышлений о положении славян. Большое место отведено в книге переводу работы сербской монахини Стаки Скендеровой «Хроника Боснии. 1825–1856». Работа монахини сохранилась благодаря Гильфердингу, потому что была утеряна на языке оригинала.

Так наши переводчики и издатели выводили в мир «братушек». Вообще, о роли русского языка, как субстрата для существования целых национальных литератур, можно писать тома и тома. Кто бы знал кавказских поэтов или среднеазиатских романистов в европах и прочих «цивилизованных» мировых окраинах, если бы талантливые русские переводчики не вдыхали жизнь в их письмена, не раскрывали красоту их родных гор и пустынь, не показывали общечеловеческий смысл и  память народных преданий, зафиксированных в поэмах и романах Туманяна, Амираджиби, Джамбула, Гуляма, Кербабаева и других мэтров нашей имперской литературы. Сейчас эти имена — как надписи на фараонских саркофагах.

***

В 2008 году, сразу после окончания «Войны 888», меня пригласили на День белорусской письменности, который отмечается в первое воскресенье сентября и проводится в разных городах страны. В тот раз праздник принимал Борисов, старинный город на Березине. На первом же мероприятии, проходившем в городском парке культуры и отдыха имени Горького, я познакомился с коллегой из Киева, которого тоже пригласили белорусы. Я начал «розмовляти» на украинском, дабы сделать приятное новому знакомцу и поупражняться в языке, на котором редко доводилось говорить. Киевлянин стал нервно оглядываться и через минуту попросил:

— Давайте говорить по-русски… А то кто-нибудь услышит, как я… с русским — на мове.

Не знаю, что его тогда так «злякало». Но это было, повторю, в 2008 году. Запах горелых покрышек над Крещатиком ещё не витал, а страх уже носился.

Вот теперь об украинской литературе. XIX век — Иван Франко, Леся Украинка, Михайло Коцюбинский, Марко Вовчок, Ольга Кобылянская. Коцюбинский, «найближчий до більшовиків письменник», которого знали в Европе. Кто ещё?

«Эней був парубок моторный…». Это Котляревский. «Як умру, то поховайте…». Это Шевченко. Вот два имени, о которых тоже хотя бы слышали в европах и парижах. «Dig my grave and raise my barrow By the Dnieper-side in Ukraina» — «Выкопайте мне могилу / и поднимите мой курган / у Днепра на Украине». Это Этель Лилиан Войнич, которая переводила Тараса Григорьевича, чтобы о нём знали за рубежами нашего Отечества. Впрочем, о Войнич больше знали в России, чем на родине, в Ирландии.

В наши дни хуторские культуртрегеры объявили украинскими писателями Миколу Гоголя и Федира Достоевського. Нет уж, ребята, закатайте губы взад! Это великие русские писатели. И они никогда не писали на украинском языке. У Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» есть только эпиграф на украинском: «Піджав хвіст, мов собака, мов Каїн затрусився увесь; з носа потекла табака…». Причём это цитата из Котляревского, из литературного озорника, который на хуторской мове не писал, а озорничал. Очень подходит эпиграф в качестве портрета нынешней украинской элитки. Нанюхались и поджали хвосты.

В советские времена появился огромный отряд украинских писателей. Две сотни имён, как минимум. Пётр Вершигора, Степан Олейник, Максим Рыльский, Павло Тычина, Владимир Сосюра, Олесь Гончар, Иван Драч… Академики, Герои Труда, депутаты, лауреаты, номинанты на Нобелевскую премию. Основатели РУХа. И шо? Вот, специально нашёл цитату из Соломии Павлычко, замечательного историка и литературоведа. В конце 1990-х она писала: «Какое место я отвожу украинской литературе среди литератур мира? К сожалению, небольшое, она очень мало известна даже в славянских странах, ещё меньше в германских, романских. Хотя сейчас происходит много перемен… и в перспективе лучшие украинские произведения станут известными. Нельзя надеяться, что они станут такими же влиятельными, как произведения, скажем, Толстого, или Марселя Пруста, или Томаса Манна. Это очень значительные фигуры, таких у нас нет.

Пока ещё. Но история не закончилась. И у нас всё ещё впереди».

Павлычко умерла буквально через год после этого пассажа об украинской литературе. Потом на Украине появились нацисты, которые принялись жечь книги русских писателей и сносить памятники Пушкину. У них не было выдающейся литературы и уже не будет. Курение и спорт несовместимы. Или ты пишешь свои книги, или жжёшь чужие.

***

В Советском Союзе «братская» литература публиковалась не большими, а огромными тиражами. В 1974 году началось издание в «Худлите» семитомника Чапека, каждый том тиражом 75 тысяч экземпляров. Ещё до Второй мировой в нашей стране массово печатали книги польских авторов-современников: Ванда Василевская, Анджей Струг, Стефан Жеромский, Мария Домбровская. По данным Всесоюзной книжной палаты, на 1 января 1975 года у нас издано 1 143 000 книг польских писателей на 38 языках народов СССР. В последние годы Библиотека иностранной литературы имени М.И. Рудомино взяла шефство над проектом «Сто славянских романов». Уже вышли произведения словака Винцента Шикулы, боснийца Миленко Ерговича, македонки Оливеры Николовой, серба Ласло Блашковича, словенца Владо Жабота и других.

Затея хорошая, но… Из серии в сто книг (первую напечатали в 2013) вышло пока 20. Две книги в год? Значит, завершения проекта надо ожидать через 40 лет. Денег не хватает, переводчиков или авторов? Нигде не мог найти информацию о тиражах. Роман словака Ладислава Баллека «Помощник. Книга о Паланке» в СССР выходил в 1980 году тиражом 100 000 экземпляров. Какой у него тираж сейчас, в новой серии? В сводках Книжной палаты авторы из серии «Сто славянских романов» находятся так далеко в конце списка, что их можно разглядеть только в телескоп. На сайтах продаж цена книг этих авторов постоянно и очень резко снижается, что не очень оптимистично сказывается на читательском интересе. Не нашёл я и больших критических работ о серии. Может, не там искал. А может, современные критики озабочены продвижением «любовного мыла», авторы которого и так занимают первые места в топах продаж.

И, наконец, вопрос: а много ли русских авторов переведено на славянские языки в последние годы? Кого переводят в той же Болгарии? Улицкая, Алексиевич, Акунин, Донцова, Пелевин, Латынина, Дашкова… Да, и Маринина! Чехия: Достоевский, Высоцкий, Довлатов, Ерофеев, Быков. Сербия: Шишкин, Кононов, Сорокин, Водолазкин, опять Пелевин, Поляков, Минаев. Наконец, Польша. Тут не всё однозначно. Булгаков, Мандельштам, Пастернак, Солженицын, Ерофеев, Лимонов. А далее — Пелевин, Сорокин, Улицкая, Толстая, Акунин. В топе переводов на славянские языки — Улицкая, Сорокин и Кононов с романом «Голая пионерка».

***

У славян нет общего дома, которым был Советский Союз. В первой главе Книги пророка Исайи говорится о вертограде, насаженном Господом, но засохшем, потому что утратил животворящую влагу догматов, от которых отказались богоотступники. Так и общество, отвергнув путь истины, будет «яко теревинф, отметнувый листвия, и яко вертоград, не имый воды» (Ис.1:29,1:30). Одно пояснение: теревинф — это дерево, родственное дубу. Догматической истиной же вполне разумно считать концепцию дружбы народов. Почему засыхает славянский литературный сад — понятно. Ядовитые сточные воды русофобии не могут дать живительные силы иссохшей почве. Тем более что в стане русофобов — половина русских писателей, отмеченных выше. Они ядовитее остальных. Потому что русофобия зарубежных авторов — дань моде и политическому курсу, а наши авторы изрыгают русофобию по велению сердца и души. Или что у них там вместо сердца…

«Российский писатель»

Поделиться: