КОНОНЕНКО МИХАИЛ ФЁДОРОВИЧ (1950 – 2011)

Когда-то подарил я ко дню рождения Михаила Фёдоровича Кононенко свои заметки о нём «И вот пришел Кононенко…» Затерялись они, поди, где-нибудь среди его рукописей, ведь пишу я (а правильнее переписываю с последнего черновика) только от руки и в 1-м экземпляре… А сейчас я думаю о нём и о его взрывных книгах, ведь мы дружили с ним, даже написали вдвоём общую книгу «Счастливый невод» о сетевязальной фабрике ещё в 2002 году, он дарил мне все свои книги, в том числе и толстую папку со многими своими работами, а ещё в прошлом тысячелетии, задолго до нашего с ним знакомства, мне много и восхищённо рассказывал о нём и о его работах Василий Петрович Лепилов (мы были знакомы с Василием Петровичем по работе в планетарии ещё с начала 70-х), который, собственно, и ввёл его в большую литературу, постоянно подталкивая и заставляя его писать и писать, а всё написанное им внимательно прочитывал и обстоятельно разбирал. Горьковская школа. Да, да: «Учитель, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться…»

Помните ли вы ту гениальную сцену из «Борьбы миров» Герберта Уэллса, в которой смятенный человечек в кургузом пиджачке и скособоченном галстуке, прижавшись к какой-то жалкой городской стене, с ужасом смотрит на приближающееся к нему сквозь развалины стальное щупальце марсианина? Вот этого человечка всякий раз вспоминаю я, с восхищённым трепетом следя за тем, как проникает в самую потаённую суть русского слова аналитическое исследовательское щупальце Михаила Кононенко, как упорно, умело и бестрепетно пробивается он сквозь забытые, запутанные, а порой и намеренно замурованные коридоры нашей литературы и забетонированные бункеры нашей истории.

И вот с этим, я бы сказал, марсианским своим умением дотошный Кононенко добирается до бездонных, как без дна, марианских глубин русской истории и русской литературы, спускается в подвалы слов, слогов и букв, добираясь до самых истоков языка русского, а нам, читателям, предоставляет счастливую возможность знакомиться с результатами его многолетнего труда, с его книгами.

Все его работы требуют внимательного прочтения, последующего перечитывания и долгого послевкусового обдумывания.

Я уже говорил, что у меня все его книги с дарственными надписями, а также подаренная мне им толстая папка его работ, на обложке которой его рукой написано:

1. Неизвестный Алексей Толстой;

2. «Прокрустово ложе» критики;

3. «К тайне восьми веков».

Кстати, есть в этой папке и художественная проза. Это, к слову, о неизвестном Кононенко. Это небольшая глава, я думаю, была вступительной к будущему объёмному роману. И названа она «У пределов Севера». Это снова о том, откуда есть пошла Русская земля…

А сейчас я перечитываю кононенковскую «Правду о походе Игоревом, Игоря, сына Святославова, внука Олегова», – новое прочтение (конечно, у меня есть «Слово о полку Игореве» и культура его времени» Д. С. Лихачева, есть и почти все переводы «Слова» и, конечно же, гениальная «Память» – роман-эссе Владимира Чивилихина, в котором о «Слове о полку Игореве» написано навсегда, да и какой же я был бы бывший литфаковец и учитель русского языка и литературы, если бы у меня не было этого?) Михаилом Кононенко «Слова о полку Игореве» и думаю о нём и о его творчестве.

Я уже сказал, что впервые о Михаиле Кононенко я услышал от нашего общего друга – астраханского писателя Василия Петровича Лепилова. Он работал у нас в планетарии звездочётом, а когда я провожал его после нашего ночного звёздного дежурства до его тогдашнего дома, а моей бывшей родной Бакинской, на которой я и родился, мы говорили и о звёздах, и о литературе, а правильнее было бы сказать, что говорил он, а я – слушал. Рассказывал он мне тогда (в начале семидесятых) о своей грандиозной, всеохватной «Марксиане», над которой упорно работал (его образованность и начитанность не имели границ), а в начале 90-х годов, когда мы снова встретились и когда я написал о его уникальной книжечке «Литература и астрономия», Василий Петрович вдруг сходу заговорил о Кононенко. Отзывался о литераторе из астраханской глубинки всегда готовый к шутке Василий Петрович неожиданно очень серьёзно, с удовольствием цитировал его пародии и пророчил ему большое литературное будущее. В девяностые годы я изредка бывал в гостях у Василия Петровича в его однокомнатной квартирке (все стены которой были компактно заставлены полками с книгами) сразу слева от вокзального моста, и он давал мне читать свои статьи прямо со своей печатной машинки, стрёкот которой я слышал уже на площадке. Это были сумасшедшие годы, и не все эти работы я видел потом напечатанными, но, слава богу, работы Лепилова о Кононенко я нашёл потом в доброй и талантливой книге (а добро и талант совместимы) Д. Немировской «На грани веков» (свою работу о М. Кононенко Дина Леонидовна назвала «Неизвестное об известном»).

«Нетривиальность подхода М. Кононенко, — пишет Д. Немировская, — к тому, что казалось давно известным, было отмечено в прессе». И – цитирует В. П. Лепилова:

«Свежий взгляд Михаила Кононенко заметил то, что ускользнуло от внимания других исследователей (речь идёт о неизвестном А. Толстом, об этом мы ещё поговорим – О. С.), а именно: подспудное неприятие А. Н. Толстым эпохи террора и культа личности, которое проходит почти незаметной нитью через многие его художественные произведения, а более зримо – в письмах».

Многим из тех, кто следит за творчеством астраханских писателей, может показаться, что Михаил Кононенко является баловнем судьбы – уж слишком стремительно он ворвался в литературу!

Да, в 1999 году писатель издал свои книги «Снова о «Слове» и «Азтороганьское царство: миф или историческая реальность» («Русская Атлантида»), а в 2002 году третью свою книгу «С любовью и благоговением». И перевёл он не только «Слово о полку Игореве», но и «Слово о погибели Русской земли», и «Устав новгородского князя Святослава Ольговича», а также отдельные части «Повести временных лет». Его произведения или их фрагменты опубликованы в столичных журналах («Наш современник» и «Слово»), в волгоградском «Отчем крае», в ростовском «Доне». Он стал лауреатом литературных премий имени Велимира Хлебникова и В. К. Тредиаковского. Надо сказать, что ко всем этим творческим удачам приложил свои недюжинные организаторские способности и усилия руководитель писательской организации Юрий Щербаков. Как, впрочем, и к вступлению М.Ф.Кононенко в Союз писателей России.

На самом же деле путь Михаила Кононенко в большую литературу был долог и нелёгок. Первыми его литературными пробами были стихи, написанные ещё в школьные годы, однако публиковаться он начал только с 1976 года, когда стал сотрудничать с Камызякской районной газетой «Маяк дельты». Несколько позднее Кононенко увлёкся баснями и пародиями

(писать пародии, я думаю, он забросил зря, он умел быстро и иронично взглянуть на события и на людей, меня, например, с первых же дней нашего знакомства, в своих пародиях он метко и едко сравнивал с братьями нашими меньшими, особенно с теми, что понесимпатичнее, а потом, когда мы подружились, просил меня не принимать это близко к сердцу, а я и не принимал, я только хохотал, — мне с давних лет близка мысль А. Эйнштейна, что ему были чужды все формы подавления чужого интеллекта, тем паче, что с друзьями Михаил Фёдорович был мягок и покладист), которые охотно публиковала та же «районка» и немного позже – газета «Волга». Наряду с этим в газетах можно было встретить его статьи на актуальные темы.

А середина восьмидесятых годов для провинциального писателя была богата на знакомства с астраханскими писателями. Если с Александром Сергеевичем Марковым он познакомился раньше, то с Борисом Петровичем Ярочкиным, с Адиханом Измайловичем Шадриным и Василием Петровичем Лепиловым, как не раз рассказывал мне Михаил Федорович, «его величество случай» свёл его лишь в 1985 году, когда он и предпринял свои первые попытки вступить в Союз писателей СССР, представив на суд астраханской писательской организации свои стихи (три разных подборки) и прозу. Но строгие критики сказали: «Нет». Можно было бы в таком безнадёжном положении бросить писать, но упорный и работоспособный Михаил Фёдорович продолжал постигать тайны русского языка и литературы, безрезультатно переписывался с толстыми журналами. Но признание так и не приходило. Периодически бывая в Астрахани, он посещал А. С. Маркова, но чаще В. П. Лепилова.

Вот однажды во время такого визита Михаил Кононенко вдруг и рубанул:

«Василий Петрович, надоело мне писать в стол да в стол, заброшу я, наверное, всю эту писанину!»

Корректный и выдержанный Лепилов буквально взбеленился: «Да ты что, спятил что ли?! Ты же литературовед от бога! Ищи деньги, издавай брошюрами свои этимологические и литературоведческие этюды. Столби свою дорогу в астраханской литературе. Это же, Миша, твоя ниша (Лепилов улыбнулся) – в этом направлении никто в Астрахани серьёзно не работает. Ты должен приучить и газеты, и журналы, и издательства к тому, что ты есть!» На что Михаил Фёдорович возразил: «Этюды – это не серьёзно, потому что нарушается целостность восприятия». «А я тебе говорю, пиши, издавайся, курочка по зёрнышку клюёт, послушай меня!» — не унимался Василий Петрович.

При встречах с тогдашним ответственным секретарём писательской организации Адиханом Шадриным Лепилов теребил и его: «Да ты почитай, что пишет Кононенко!» А тот только отмахивался: «Да что он может написать в своём Кировском?..»

…Когда Михаил Федорович давал мне читать свои только что написанные работы, а я хвалил их, Михаил Федорович, улыбаясь, басил: «Да что он может написать в своём Кировском?..»

Работал Кононенко упорно и создал серьёзные вещи: «Алексей Толстой: неизвестное об известном», «Прокрустово ложе» критики» (о его неординарных переводах я уже сказал), «Русскую Атлантиду», неутомимо постигал особенности древнерусского письма и настойчиво изучал произведения древнерусской литературы в оригинале. Его этимологические и языковедческие этюды начали складываться в исследование «К тайнам русских слов». Эта работа настолько увлекла его, что Кононенко забросил свои басни и пародии.

И в то самое время, когда в Астраханской писательской организации решали: писатель Михаил Кононенко или нет, австралийский еженедельник «Единение» в шести номерах подряд (в 1994 – 1995 годах) отводит полосу для публикации его работы «Алексей Толстой: неизвестное об известном». Для многих в астраханской писательской организации этот факт стал громом среди ясного неба – мало кто из астраханских писателей мог похвастаться тем, что его произведения публиковались за границей, да ещё и на родине кенгуру!

И как же мне здесь не вспомнить страстно любимые мною когда-то стихи молодого и победительно-талантливого А. Вознесенского, которые так ослепительно вписались в мою юность:

Жил огненно-рыжий художник Гоген.

Богема. А в прошлом торговый агент.

Чтоб в Лувр королевский попасть из Монмартра,

Он дал кругаля через Яву с Суматрой…

Идут к своим правдам по-разному храбро…

Да, да. Это и Кононенко. Из «своего Кировского» он дал кругаля через Австралию к нам. Его ошеломляющая (то бишь, по Кононенко, сшибающая шеломы с заевшихся) литературоведческая работа «Алексей Толстой: неизвестное об известном» прогремела так, что теперь и сам Адихан Шадрин вынужден был пересмотреть своё отношение к литератору и пытался найти спонсора, чтобы издать в Астрахани хотя бы одну его книжку. Он обратился к руководству ВРПО «Каспрыба», в системе которой много времени проработал Михаил Кононенко, и оно принимает решение об оказании спонсорской помощи. Но человек предполагает, а Бог располагает: экономическое положение «Каспрыбы» вскоре резко ухудшается, и принятое решение так и осталось только лишь на бумаге. Сам же писатель обращается с просьбой об оказании ему спонсорской помощи к руководству рыбозавода

им. С.М. Кирова, на котором он в то время работал, и тоже безрезультатно.

Помощь пришла оттуда, откуда Михаил Федорович её совсем и не ждал:

Астраханский институт усовершенствования учителей заинтересовал перевод «Слова о полку Игореве», выполненный Кононенко (впервые в Астрахани), и в 1997 году было принято решение издать его перевод за счёт института. И снова что-то не сработало, и снова этих средств долго не находилось, и книга «Снова о «Слове» увидела свет только в 1999 году.

К этому времени в Астраханской писательской организации произошли

подвижки относительно приёма Михаила Кононенко в Союз писателей России. Главным образом потому, что руководителем организации был избран Юрий Щербаков. Произошло это 23 февраля 1998 года. Тогда же выездным секретариатом Союза писателей России было принято решение о приёме в ряды профессиональных писателей Михаила Кононенко.

Трудно однозначно оценить его творчество. В своей работе «Снова о «Слове» он выступает как дотошный переводчик с древнерусского языка и вдумчивый историк, в книге «Прокрустово ложе» — как литературный критик; в «Неизвестном Алексее Толстом» — как литературовед, в своём историко-литературном исследовании «Русская Атлантида» — как эссеист уровня В. Чивилихина. А в его книге «К тайнам русского языка», в сокращении опубликованной в 2002 – 2003 годах в четырёх номерах журнала «Слова», высветилась ещё одна грань энциклопедического таланта Михаила Кононенко – он предстал перед нами как исследователь, языковед и этимолог.

Читаю и перечитываю Кононенко и не перестаю удивляться. Ведь зачитал Алексея Толстого до дыр (помню, как мои дворовые друзья, наслушавшись Алексея Толстого в моём исполнении, приходили ко мне домой и, зуб давая, что вернут, просили дать почитать «Гиперболоид инженера Гарина»). Человеком я стал становиться, когда по жизни меня повёл неунывающий и обаятельный Буратино.

К волшебству женской любви я приблизился, когда ходил и бормотал слова Аэлиты: «Сын Неба, где ты?!»

«Хождение по мукам» и «Пётр» сделали из меня – меня…

Чем же могли удивить меня в этом случае новые книги об Алексее Толстом? Ведь я читал и гениального «Третьего Толстого» и вообще всё, что было написано о «красном графе» Алексее Толстом. Да и как я мог не прочитать всё, что находил о Писателе, который , как бы между прочим, как бы пересказывая написанное совсем и не им, сумел создать, сумел сотворить самого живого из живых деревянного мальчишку, без которого и наше детство и детство внуков наших внуков будет неполное; и как я мог не знать о бессмертном «Петре», написанном этим небожителем? Но сначала меня потряс его гениальнейший рассказ «День Петра»…

И этот же необыкновенный писатель создал божественную «Аэлиту» и «Гиперболоид инженера Гарина»!

И он же был Создателем великомученической трилогии «Хождение по мукам»…

И все эти совершенно различные и совершенно необыкновенные книги написаны одним и тем же «Третьим Толстым» — графом Алексеем Николаевичем Толстым (он же – «красный граф», он же – «Граф Алёшка» — как любила его называть русская эмиграция). И это его военные рассказы и статьи читала вся страна, борясь и побеждая. И знал я уже давно, что именно Алексей Толстой стал автором лозунга, который известен каждому: «За Родину, за Сталина!»

Да, я всё, казалось мне, уже знал о великом русском писателе А.Толстом Ш. Ничего нового уже не могли мне рассказать о нём.

«Пошли отсюда, нам здесь уже ничего нового не покажут», — как говорил в подобных случаях И. Ильф.

И тут пришёл Кононенко. И всё взорвал.

И Алексей Толстой снова стал для меня новым и неизвестным…

А Лермонтов?!

С него началась моя любовь к стиху. Я знал наизусть десятки его стихотворений (в подростковом возрасте он стал создавать свои стихи, в подростковом возрасте мы и начинаем их любить), таскал за собою и знал назубок и его «Тамбовскую казначейшу», и «Мцыри», и, конечно, гипнотического «Демона» и, разумеется, знал наизусть его «Песню про купца Калашникова», бесчисленное количество раз выслушивал её целиком в исполнении моих учеников…

Как сказал Борис Свердлов: «Любили мы, любили нас». Я любил своих учеников, они любили меня, школа была сельская (совхозная), и я, помешанный на поэзии, очень хотел, чтобы мои любимые ученики и гениальные стихи знали, и память свою развивали, а потому за одну страницу наизусть из «Песни» я ставил пять с плюсом, за две страницы – две пятёрки с плюсом, за три – три пятёрки с плюсом…

Школа, повторяю, была сельская, и четырнадцать пятёрок с плюсом за «Песню» целиком сельский дневник выдерживал запросто…

Да, «Песню» я знал неплохо. Но тут пришел Кононенко, и мой Лермонтов стал «Неизвестным М. Ю. Лермонтовым», а «Песня про купца Калашникова» стала, как и должна была быть, «Песней про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова…»

Всю жизнь учусь русскому языку. Это началось ещё в начале жизни, когда моё экзаменационное изложение за четвёртый класс было признано лучшим. А, может быть, и ещё раньше, когда, готовясь к литвечеру, а, точнее, к литдню в нашем тогда ещё мальчишечьем втором классе (девочек к нам влили только через год), восхищаясь и замирая, выучил наизусть, а правильнее сказать, просто сразу же запомнил всю её целиком, как будто бы она всегда и была составной частью моего организма, пушкинскую «Сказку о мёртвой царевне и о семи богатырях», за что и был награждён сказочным томом сказок Пушкина… А наливное отравленное яблочко из этой волшебной сказки, которое летит из рук черницы прямо в руки доверчивой царевны, до сих пор снится мне в самых страшных снах…

А потом было помешательство на слове, на поэзии. Потом захлёбное чтение языковых работ Чуковского, Успенского, Тынянова, Брика, Виноградова, словаря Даля (я и сейчас систематически впадаю в этот упоительный словарный запой), Шкловского… Помню, как строгий Д.Т. Чиров не раз предупреждал меня, что я заражусь «мозаичностью мышления» Виктора Борисовича Шкловского, но я всё читал и читал, наслаждаясь мозаичностью мышления (Дмитрий Трофимович, кстати, осуждал меня и за то, что я восхищался молодым тогда В. Аксёновым и даже написал несколько студработ о нём, хотя в списке писателей, о которых и следовало писать, В. Аксёнова не было) и блеском стиля книг В. Шкловского, особенно тех, что о языке, их невозможно было нигде купить (их приносил мне сам возмущённый Дмитрий Трофимович, хотя он и не очень любил давать читать свои личные книги студентам), всё искал и искал талантливые книги о великом и могучем (но уже тогда я купил гениальную книгу Шкловского «Zoo, или письма не о любви»), всё ждал и ждал…

И тут пришел Кононенко…

С каких же книг лучше всего начинать читать М. Кононенко?

Думаю, что с его «Снова о «Слове». Ведь сначала было Слово… Уже в предисловии к «Слову» Кононенко всё расставляет по своим местам:

«Вам, конечно же, известен выдающийся памятник древнерусской литературы – «Слово о полку Игореве». Не менее известно и то, что уже неоднократно предпринимались попытки перевода этого произведения на современный язык. Поэтому, понимая, что очередная попытка подобного перевода может быть воспринята Вами весьма скептически – что, мол, нового можно ещё сказать о «Слове» — я считаю необходимым дать некоторые разъяснения, прежде чем рискну ознакомить вас со своим вариантом перевода на современный русский язык этого древнерусского литературного произведения».

И дал. Переводу «Слова» предшествуют две серьёзные статьи «Чем я руководствовался при переводе «Слова» и «Когда христианство пришло на Русь», а его фундаментальные «Примечания» к «Слову» — выше всяческих похвал. Это – книга отдельная, её нужно прочитать с карандашом всем, кто любит «Слово».

Об этом и пишет главный редактор журнала «Слово» Арсений Ларионов в своём предисловии к книге М. Кононенко «С любовью и благоговением», знаменательно назвав его «Открытие Кононенко»: «При нашей первой встрече в Москве, когда астраханец Михаил Фёдорович Кононенко принёс рукопись собственного перевода «Слова о полку Игореве», он поразил меня своей естественной, непринуждённой простотой и южной разговорчивостью.

Собственно, разглядеть человека я не успел. И узнавал его по талантливой рукописи, которая всегда несёт в себе и характер автора. И узнавал даже не столько в самом «Слове», где всё казалось в какой-то мере знакомым, сколько в необходимых пояснениях к переводу эпоса, сделанных переводчиком.

В них проявились его широкие знания, вполне уместный такт в объяснении и характеристике разноязычных понятий, говоров, исторических событий.

Здесь блистал своей эрудицией не только талантливый ученый, но и тонкий стилист-литератор. А сама рукопись отличалась своей мастеровитостью от известных вариантов «Слова».

И мы, не откладывая, поставили в ближайший номер журнала «Слово» канонический перевод мирового шедевра…»

Почти два века назад в своей статье «О ничтожности литературы русской» А. С. Пушкин писал: « …«Слово о полку Игореве» возвышается уединённым памятником в пустыне нашей древней словесности».

Слава богу, что ныне «Слово» возвышается далеко не в пустыне (о связи «Слова» с мощной литературой его времени говорят работы В.П. Адриановой-Перетц, Н.К. Гудзия, Д.С. Лихачева и др.). Но и среди всех этих шедевров русской средневековой литературы мы и до сегодняшнего дня воспринимаем «Слово» как памятник наипервейший. И тем обиднее, что переводя гениальное «Слово», мы через века (!) упорно протаскиваем явные ошибки ещё первых переписчиков «Слова». И доказать сегодня, что эти ошибки – ошибки действительные – чрезвычайно сложно: ведь подлинника – нет.

Да, да… Ошибки, ошибки, ошибки…

«Очепятки», как талантливо писала когда-то Литературная газета на 16 странице…

С ошибками мы цитируем даже Пушкина («Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей», хотя у Пушкина не «больше», а «легче», — что бесконечно тоньше и умнее).

С ошибками цитируем мы и «Слово», превращая описки и ошибки в тиражируемые штампы.

В своей великолепной книге «Камешки на ладони» выдающийся русский поэт и прозаик Владимир Солоухин пишет: «Всё же странно, что в «Слове о полку Игореве» мы продолжаем держаться за букву, которая явно возникла по описке при многократном переписывании текста и, может быть, в очень давние, первоначальные для этой поэмы времена. И вот мы держимся за эту букву вопреки поэтической, смысловой и даже формальной логике.

Сказано про Баяна, что он когда сочинял песню, то ширял:

Сизым орлом по поднебесью,

Серым волком по земле,

Мысью по древу.

Мысь по старославянски – белка. Видим чёткую конструкцию с тремя существами ( приём троекратного повторения – самый распространённый приём в русском фольклоре) и, тремя сферами: орёл, волк, мысь, небо, земля, дерево.

И всё же из издания в издание печатаем полную бессмыслицу: «мыслью по дереву». Уж если ширять мыслью, то зачем же по дереву? Мыслью можно ширять по земным просторам, по дальним странам, по морям и океанам, по прошлому и будущему, по звёздам… Великое дело – ширять мыслью по дереву!»

И вот этой нелепой буквы нет в переводе М. Кононенко. Он добирался и докапывался до каждой буквы, и это место в «Слове» в его переводе звучит так: «Боян же вещий, если кому хотел славу творить, то растекался белкой по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками».

А в своих фундаментальных примечаниях к «Слову» Михаил Фёдорович истолковывает это место так: «Ростекашется мыслию – слово «мыслию» в дошедшем до нас варианте списка «Слова» никоим образом не вписывается в общий строй изложения и воспринимается рядом с «волком» и «орлом» как инородное тело. Поэтому есть все основания полагать, что при переписке «Слова» вкралась ошибка, и первоначальное и вполне логичное, на наш взгляд, слово «мысию» (белкой) было заменено инородным «мыслию». Поэтому мы считаем, что место «мысли» в тексте должна занять «мысь». Думается, что белка – «мысь» — более подходящая компания для «волка» и «орла», чем «мысль».

Да, переводя «Слово» Михаил Федорович доказательно спорит с выдающимися знатоками русской средневековой литературы, с известнейшими переводчиками «Слова». Послушайте, как разъясняет Михаил Фёдорович одно из самых тёмных мест в «Слове» — слово ЗАСАПОЖНИКИ: «Речь идёт, как читатель уже, вероятно, понял, о переводах фразы: «ТИИ БО БЕС ЩИТОВЪ СЪ ЗАСАПОЖНИКЫ КЛИКОМЪ ПЛЪКИ ПОБЕЖДАЮТ,,,» (вместо «Е» в оригинале стоит «ЯТЬ» — С.М.).

Наиболее маститый переводчик «Слова» Д.С. Лихачев переводит это место следующим образом: «Они ведь без щитов, с засапожными ножами, кликом полки побеждают…»

Не отличаются оригинальностью и другие переводы, даже писатель А. К. Югов, который подвергает сомнению правильность существующих переводов «Слова» ( и во многих случаях – вполне резонно), в своём переводе пишет: «… с теми, что без щитов, с ножом засапожным кликом полки побеждают…»

Вот как, оказывается, можно побеждать врага – ножом и криком. Знай, брат, наших! Куда уж тут тягаться Ахиллесу с Могутами, Татраками и прочими. Тот криком лишь приводил троянцев в замешательство, а побеждал-то их всё-таки «пелионским ясенем».

Абсурдность подобных переводов бросается в глаза и режет слух, думается, любому человеку, мало-мальски знающему русский язык. Причиной, её порождающей, по-видимому является недостаточно внимательное прочтение «Слова» и нежелание вникнуть в смысл слов «засапожники» и «клик».

«Ножей», как это легко установить, в древнерусском тексте нет! Но уж если о них вести речь, то хранить нож за пределами (то есть вне) сапога невозможно, его можно хранить только в пределах сапога – за голенищем. Но «за голенищем» и «за сапогом» — это понятия различные с точки зрения русского языка.

С другой стороны, если считать древнерусское слово «засапожникы» кратким прилагательным, то нельзя не обратить внимания на тот факт, что написано-то «засапожникы», а не «засапожны», и это опять два существенных отличия: «засапожникы» даёт полное прилагательное «засапожниковый», а «засапожны» — «засапожный». Но оставим это «буквоедство», поскольку сама суть-то не в нём, а в том, что скрывается под словом «засапожники».

В русском языке и поныне живут слова «заглавие», «заголовок», «заплечники», «захребетники», то есть слова, которые говорят о том, что находится «за головой», «за плечами», «за хребтом». Некогда по тому же принципу русский язык сформировал и слово «засапожники». Поскольку речь в «Слове о полку Игореве» идёт о конном войске, то нетрудно, казалось бы, догадаться, что находится у всадника «за сапогами». Да, уважаемый читатель, вы совершенно правы, — это неизменный атрибут, «краса и гордость» кавалериста – шпоры, только с русским названием – «засапожники».

Появление слова «шпора» М. Фасмер отслеживает в русском языке (в литературных источниках) с 1705 года. Можно с достаточной долей уверенности предположить, что это заимствование произошло не ранее 16 века. Но появление в русском языке слова «шпора» не может исключать существование в более раннее время русского эквивалента – «засапожник», конница на Руси существовала испокон веков.

Теперь, думается, можно приступать к переводу словосочетания «с засапожным кликом». Наиболее современным, пожалуй, мог быть перевод «с зашпорными мечами», то есть с «длинными мечами (кликами), волочащимися (нижним концом ножен) по земле (при ходьбе) за шпорами (засапожниками)», впрочем, за шпорами (засапожниками) конец ножен оставался и при верховой езде, когда в применении меча-клика не было необходимости.

Стало ли после такого объяснения в «Слове о полку Игореве» меньше «тёмных мест» — судить Вам, уважаемый читатель».

При таком всеохватном и глубинном отношении к смыслу и букве, количество «тёмных мест» в «Слове о полку Игореве», конечно же, стало меньше: умение извлекать неизвестное из известного было заложено в самой сути исследовательского таланта М. Кононенко…

Уже в своей первой взрывной публикации – литературоведческой работе «Алексей Толстой: неизвестное об известном», вышедшей в шести номерах подряд австралийского еженедельника «Единение» (в 1994 – 1995 годах) Кононенко не оставил в том, что было написано об А. Н. Толстом до него, камня на камне.

Взрывая всё и вся, М. Кононенко предваряет свои взрывные работы такими замечаниями: «К сожалению, очень многое из наследия писателя, как правило, остаётся вне поля зрения рядового читателя. Конечно, по произведениям: рассказам, повестям, романам, пьесам – может сформулироваться определённое мнение о мастерстве писателя, но едва ли с полной убеждённостью можно сказать о том, что такое мнение в достаточной степени характеризует самого автора, даёт понимание его творчества, его замыслов. Более полное представление о писателе, его творчестве, замыслах можно получить, познакомившись с письмами, его выступлениями, воспоминаниями о нём современников. Но особое место всё-таки занимают письма. В них писатель, порой сам того не ведая, рассказывает о себе очень многое. Именно в них, словно в заросшем пруде, и скрывается сокровище – золотой ключик к пониманию замыслов писателя, к пониманию творчества».

И Кононенко этот золотой ключик находит: «С некоторых пор таким ключиком является «Открытое письмо Н. В. Чайковскому. (Чайковский Николай Васильевич (1850 – 1926), один из видных деятелей белой эмиграции)».

Письмо это написано и опубликовано впервые ещё в 1922 году, но Кононенко опубликовывает тот абзац из этого письма, который вымарывался сталинской и послесталинской цензурой: «Я ненавидел большевиков физически. Я считал их разорителями русского государства, причиной всех бед. В эти годы погибли два моих родных брата, один зарублен, другой умер от ран, расстреляны двое моих детей, восемь человек моих родных умерло от голода и болезней. Я сам с семьёй страдал ужасно. Мне было за что ненавидеть».

«Эпиграфом, — обращает на него особое внимание Дина Немировская, — к статье Михаила Кононенко «Золотой ключик» — сказка или памфлет?» стали слова А.Н. Толстого: « Для художника важно – как он читает книгу жизни что он в ней читает», которые говорят сами за себя».

Да, да. Сказка – ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок…

Последовательно и по-кононенковски обстоятельно Михаил Фёдорович доказывает, что «Для А.Н. Толстого «Золотой ключик или приключения Буратино» — нечто большее, чем просто сказка…»

Если взять любую строчку из этой сказки для взрослых (а сказочка-то эта, между прочим, посвящена не детям и не внукам, а жене: «Посвящаю эту книгу Людмиле Ильиничне Толстой»), так что если возьмёшь любую строчку из «Золотого ключика», то и вернёшь то «сказочное» время, когда в нашей стране безраздельно царствовал Карабас Барабас…

А в своей убойной статье «На кого нацелен «Гиперболоид инженера Гарина?» яростный Кононенко сверкает во всём своём аналитическом вооружении: «Гарин – сверхиндивидуалист. Это отмечает большинство исследователей творчества А.Н. Толстого.

Но ведь и Сталин – сверхиндивидуалист не в меньшей степени.

Гарин – русский, хотя русским себя не считает.

Сталин – не русский, но считает себя русским настолько, что присваивает себе право поучать русских литераторов.

И Гарин, и Сталин имеют опыт подпольной работы и конспирации с той лишь разницей, что у первого за плечами школа подпольной изобретательской работы, а у второго – школа революционной деятельности.

Гарин крадёт у Манцева идею гиперболоида и использует её в своих корыстных целях. Сталин для достижения своих целей использует теорию марксизма-ленинизма, трактуя её на свой лад.

И Гарин, и Сталин имеют двойников.

И Гарин, и Сталин курят трубку.

Союзники Гарина и его двойники погибают.

Союзники Сталина в его тайных делах и интригах тоже обречены.

И Гарин, и Сталин безмерно боятся покушения на свою жизнь…»

Да, с доказательной логикой Кононенко не поспоришь. Но не забудем (и этого нет у Кононенко), что именно Алексей Толстой стал автором лозунга, который известен каждому: «За Родину, за Сталина!»

И, я думаю, что такое земшарное художественное явление, как Алексей Николаевич Толстой, нужно ещё исследовать и исследовать.

«Третий Толстой» — так назвал свои бессмертные заметки великий Ив.Бунин о великом русском писателе А. Толстом, который родился 130 лет назад, 10 января 1883 года, в городе Николаевск, что в Самарской губернии, у писательницы Александры Леонтьевой, урождённой Тургеневой. Но лишь в 17 лет, когда споры о его сомнительном происхождении были несколько урегулированы (его мать периодически металась между законным мужем графом Николаем Толстым и своим любовником, земским чиновником Алексеем Бостромом и, беременная от мужа, во всяком случае, во время очередного разрыва с Бостромом она писала ему: «К сожалению, не могу к тебе вернуться, это невозможно, я беременна на пятом месяц», всё-таки, вышла за Бострома замуж), ему будет официально присвоен титул графа Российской империи…

Да, граф Толстой – сплошная загадка.

Бесчисленные копья изломаны по поводу его происхождения, но и ещё больше изломано копий по поводу эмиграции Толстого и последующего возвращения его в СССР (при этом гений Толстого признавали и его друзья и его враги). И уж совсем тьма копий была изломана, когда решали: «Как же так? Бежал «от ужасов большевизма», а потом вдруг решил вернуться и «лизать коммунистический сапог»?

Но вот что обо всём об этом сказал сам Толстой: «Я циник, простой смертный, который хочет хорошо жить (и жил «советский классик» А. Толстой при «ужасах большевизма» в надёжно охраняемом шикарном особняке очччень хорошо!), и мне на всё наплевать. Нужно писать пропаганду? Чёрт с ним, я и её напишу! Эта гимнастика меня даже забавляет. Приходится быть акробатом. Мишка Шолохов, Сашка Фадеев – все они акробаты, но они не графы. А я граф, чёрт побери».

Всех этих писем Кононенко не приводит, а жаль.

Когда же Толстой был в эмиграции, вся эмиграция считала, что «граф Алёшка» пишет только те книги, которые хорошо продаются, а когда он вернулся к большевикам, и современники, и, тем паче, обозлённая эмиграция, считали, что Толстой продался властям.

Но всё было гораздо сложнее. Гениальные «Золотой ключик», «Гиперболоид» и «Аэлита» — это и великолепная русская проза (граф Толстой умел писать все свои вещи с особой свободой и непринуждённостью, и эти его книги, я думаю, прочитали все, кто умеет читать по-русски), и, в то же самое время, как доказал Кононенко, — убойные памфлеты.

А ещё золотому перу графа Толстого III-го принадлежат бессмертная трилогия «Хождение по мукам» и – Главное Слово его жизни – гениальный «Пётр I».

А суровый и гениальный Иван Бунин, который всю свою жизнь держал под своим всевидящим снайперским и курирующим прицелом всю русскую и советскую литературу (и, конечно, всё, что написано А. Толстым), прочитав «Петра», послал автору телеграмму (жаль, что её не привёл Кононенко): «Алёшка, ё… твою мать! Третий Толстой! Хоть ты, конечно, и сволочь, но талантливый писатель. Продолжай в том же духе!» Да, очень сложным человеком и талантливейшим писателем был «красный граф» Алексей Николаевич Толстой, а его роман «Пётр I» — «Книга – надолго, если не навсегда», — сказал Горький.

И здесь, я думаю, следует привести слова нашего великого современника, недавно ушедшего из жизни выдающегося русского писателя Бориса Стругацкого: «Алексей Толстой – писатель Божьей милостью, обладатель божественного языка, прозрачного и чистого, словно родниковая вода. Мы с братом всегда считали его одним из своих Учителей. Он – недостижимая вершина по части владения русским языком».

В работе «Прокрустово ложе критики» Кононенко бесстрашно вызывает на бой самого «неистового Виссариона», призывая нас ещё раз перечитать известнейший текст «незамыленным» взглядом, убедительно доказывая, что в лермонтовской «Песне про купца Калашникова» купец казнён вовсе не из-за патологической лютости Грозного Ивана, а просто потому, что Калашников сознательно нарушил строжайшие правила русского кулачного боя, нанеся Кирибеевичу запрещённый смертельный удар в висок…

Ну, а «Русская Атлантида» М. Кононенко – это его Главная книга, в предисловии к которой он сказал: «Об Атлантиде написано множество статей и книг. Проанализированы и сопоставлены самые различные источники – исторические, этнические, зоогеографические, астрономические и т.д. Что же нового можно сказать об Атлантиде? Оказывается, очень много».

Да, много. Тем паче, когда эту Атлантиду, и не просто Атлантиду, а Атлантиду русскую, раскапывает Михаил Кононенко.

Да, очень много хочется сказать (да ещё и будет сказано) об этой удивительной книге, но «по праву правого винта», по праву того, что он неутомимо и настойчиво подталкивал Михаила Фёдоровича к написанию его «Русской Атлантиды» и по праву того, что он же первым и проанализировал её (Михаил Фёдорович не раз рассказывал мне об этом), я предоставляю слово В. П. Лепилову, ибо в своей рецензии он обстоятельно говорит об исторической и языковой значимости «Русской Атлантиды»: «Если судить по существующим историческим трудам, то история русского государства начинается с IX века нашей эры, а до этого века русских, вроде бы, и не существовало. Это объясняется тем, что Византия, навязав нам христианство, постаралась уничтожить все следы былого могущества русского государства. Составлялись списки книг, которые говорили об этом могуществе, безжалостно уничтожались все письменные источники, свидетельствующие о высокой культуре, о высокой степени цивилизации древнего русского государства. Но всего уничтожить всё-таки не смогли. Остались следы.

Оказывается Русь, русские существовали за много тысячелетий до Киевской Руси. Причём тогда, когда ещё не было ни самой Киевской Руси, ни Византии, ни Греции, ни многих других государств. Не было ещё и славян. Русские предки жили в Крыму, по северному и южному берегам Чёрного моря распространяли своё влияние чуть ли не на всё побережье Средиземного моря и север Африки, на Малую Азию и даже на Египет и Эфиопию, имели богатую письменность, свой алфавит, где начертания букв напоминали греческие буквы, хотя самой Греции ещё не было.

Впоследствии западно-европейские страны всячески старались принизить историю Руси, создать впечатление, что русский народ неполноценный, неграмотный и некультурный. Эта тенденция, между прочим, продолжается и поныне.

Своё понимание древней русской истории М. Кононенко излагает в своей книге не предположительно, а делает убедительные ссылки на самые древние письменные источники и даже на «Библию», где сохранилось немало упоминаний о росах и руссах. И одним из таких источников, на который историки не особенно обращали внимание, но который широко использует в своей книге М. Кононенко, является древнерусский язык, древнерусская лексика, заключающая в себе богатейшую историческую информацию, подтверждающую древнейшие истоки наших предков».

… А к громкокипящему приходу Михаила Фёдоровича ко мне в гости я прикнопливал к дверям и стенам зала листы ватмана и просил его (а Михаил Фёдорович разработал собственноручную методику в области этимологии русского слова и обожал демонстрировать её всем и каждому, а я обожаю узнавать всё, что хоть как-то касается живого великорусскаго языка) продемонстрировать мне своё умение разлагать слово на атомы, на буквы, а потом извлекать из этих атомов-букв светоносную информацию. И, конечно, я не раз просил его растолковать мне по его побуквенной системе извлечения информации из артезианских глубин русского слова любезную моему сердцу АЗ – ТОРО – КАНЬ.

И Миша брал «стило» и, победоносно рокоча, шёл вдоль ватманов…

А как об этом в его «Русской Атлантиде»?

«Теперь, когда, наконец-то, с помощью русского ума автора «Повести временных лет», мы выяснили, что до монгольского нашествия все земли от Белого моря до Чёрного и от Дуная до Волги говорили на русском (словенском) языке, становится ясно: город, находящийся в правобережье Волги в домонгольские времена должен был получить русское название, и это название существует в двух по-русски полногласных формах: АЗТОРОГАНЬ и АЗТОРОКАНЬ, которые предполагают существование изначально ещё более древней формы – АЗТОРОГКАНЬ. Вполне естественно, что называться этим полным именем не могла ни современная Астрахань, ни старая Астрахань – Хаджи-Тархан, речь может идти только о древней Астрахани, построенной до монголо-татарского нашествия и разрушенной Тамерланом. Предполагать существование в низовьях Волги более древнего, чем Хаджи-Тархан, города имеется вполне достаточно оснований… Вариант более полной разбивки слова «АЗТОРОГКАНЬ» на составляющие может быть представлен в виде:

АЗ – ТОРОГ – КАНЬ. С восприятием первой составляющей этого слова особых проблем не существует: она может быть переведена либо в значении «Я», либо в случае использования буквенной системы обозначения чисел, в значении «ОДИН, ПЕРВЫЙ».

Слово «ТОРОГ» может быть образовано двояко: «ТО-РОГ» со значением «ТО, ЧТО ТОРЧИТ, ВЫПИРАЯ РОГОМ», или «ТОРРОГ» со значением «ТОРЧАЩИЙ РОГ, КРАЙНИЙ РОГ». Учитывая крайнее ( торцовое) положение русских земель, прилегающих к Астрахани и систему обустройства границ этих земель, существовавшую у наших предков издревле, единственным эквивалентом слову «ТОРОГ» или «ТОРРОГ» в современном русском языке может быть только слово «ЗАСЕКА» (преграда из срубленных и наваленных деревьев, которыми загораживают дорогу, заваливают пространство перед крепостью для затруднения приступа – В. И. Даль).

Последняя составляющая – «КАНЬ». Её значение – «ГРАНЬ». А посему слово «АЗТОРОГКАНЬ» приобретает смысл «ПЕРВОЙ ЗАСЕКИ (ТОР-РОГА) НА ГРАНИЦЕ».

«Дешифровка» названий двух южнорусских городов АЗТОРОГКАНЯ, трансформировавшегося в АЗТОРОКАНЯ ( граница первой засеки) и ТМУТОРОКАНЯ ( граница десятитысячной засеки) – позволяет нам понять, что южная граница Древней Руси пролегала от устья Волги до устья Кубани и от Чёрного моря до Туроканя ( на территории современной Болгарии), а далее следует граница, описанная автором « Повести о погибели Русской земли». Граница начиналась от Азтороканя, шла вдоль Волги и Каспия до устья реки Терек, затем вдоль Терека до водораздела рек Терека, Кубани и Кумы и вдоль Кубани до Чёрного моря.

Путь князя Святослава после разгрома столицы хазар Итиля, лежал именно по засечной линии Азторокань – Тмуторокань. Он повёл своё войско, утомлённое долгим походом и штурмом Итиля, через земли тороков – пограничной стражи южнорусских границ, помогавших ему разгромить столицу Хазарии. В то время это направление для возвращения могло быть избрано и для инспекции южнорусских пограничных рубежей, которые нынешними историками остаются незамеченными и которые кричат о своём существовании из русских укреплённых мест – Азтороканя, Тмутороканя и Тутораканя!..»

А свой очерк о М. Кононенко Д. Немировская итожит так: «В литературе есть немало путей: и прямых, и окольных, и опасных, и не очень. Михаил Кононенко выбрал свой путь, которым мало кто из писателей рискует идти, поскольку далеко не у всех хватает мужества вызывать огонь на себя».

Да, да. Огонь на себя. Вокруг Кононенко всегда всё горело и полыхало…

Но коротки наши земные пути, и не много нам всем истоптать травы…

А книги М. Кононенко огня не боятся (и рукописи, как известно, не горят), они ждут своих исследователей и продолжателей, хотя для продолжения работ Кононенко необходимы и талант, и мужество, и совсем не малые и очень раскидистые и разносторонние знания (а я видал библиотеку Кононенко. Да, это вещь!), и кононенковскую танковую волю идти лоб в лоб, как на Прохоровском поле…

А своё доброе Слово, предваряющее книгу М. Кононенко «С любовью и благоговением» Арсений Ларионов завершает так: «Мне, как выходцу из далёких северных земель, почти за полувековую редакторскую жизнь всегда было приятно получать и открывать неожиданно явившиеся рукописи, русские по самосознанию и исполнению. Даже в самые тяжелые времена идеологически-партийных притеснений всего русского, наглухо забить родник им не удавалось. Живительная струя упорно пробивала цемент интернационального отчуждения. Всегда находились такие, как Михаил Кононенко, которые работали «в стол», но от своего не отступались. Это всегда доставляло душевную радость. И, насколько было в моих силах, я помогал им выстоять и утвердить духовную силу, укреплённую национальными русскими традициями. И пусть эта сила множится по всей России, по её городам и весям…»

Да, да… Пусть эта могутная сила множится. Ведь всю свою жизнь Михаил Кононенко работал со Словом, ибо он абсолютно точно знал, что Родство по крови образует стаю, Родство по Слову – создаёт народ…

Поделиться: