Очнулся Кирилл на больничной койке. Долго не мог понять, где он. Боль заполняла его всего без остатка. Потом промелькнула мысль: ребята! Дотащили. Довезли. Гром и Рыжий с позывными, заменившими имена, стали ему практически родными. Он был Дедом. Ребята смеялись: какой из тебя дед? Но Гром тоже мало соответствовал своему позывному: худой, белобрысый, ясноглазый. Наверное, специально такой позывной придумал, чтобы спрятать за ним внешнюю застенчивость. А в бою точно был громилой, грозой, громом! Умел собраться, быстро ориентировался в трудных ситуациях. В трудных! Как будто там были лёгкие! А Рыжий вовсе был чернявым. Вырос в цирке, где рыжими когда-то называли клоунов. Он тоже постоянно смешил ребят. Хотя смешного там было мало… Но ни разу Дед не видел его грустным.

Больно-то как… Ничего, самое страшное позади. Наверное…

Кирилл не знал, что в госпиталь его доставили не друзья, а волонтёры. Товарищи, пытавшиеся его вытащить, погибли, не успели скрыться от дрона. Когда обнаружили их троих, то и его посчитали двухсотым, так же, как Грома и Рыжего, который сверху придавил друга. Но тяжело раненый Дед выжил: Рыжий, даже будучи двухсотым, его спас.

– Ну, боец, пришёл в себя? Операцию мы сделали, теперь дело за тобой. Крови ты много потерял, поэтому надо сил набираться.

Кто это говорит? Врач…врач… Лица не разглядеть… Крови много потерял… Какой крови? Цвет, цвет у неё какой?

С трудом расслышав вопрос раненого, суровый врач рассмеялся:

– Ну не голубой точно! Шутишь — это хорошо. Цепляйся, боец, за жизнь, выкарабкивайся!

Да… он будет цепляться… но как же больно…

Он повернул голову на подушке, и перед глазами оказались ромашки на наволочке. Совсем не больничные, родные. Такая же наволочка была у его родного деда…

Когда Кириллу исполнилось двенадцать, мать решилась отправить его в деревню к деду одного, посадив на поезд. До этого они приезжали вместе, не часто, правда, и ненадолго. И почему-то ничего из прошлых приездов Кирилл не запомнил. А в то лето, приехав на неделю, он вдруг решил остаться на все каникулы.

В старом дедовом доме скрипели половицы, повизгивали дверные петли; ранним утром, когда они ещё спали, на улице лениво переругивались собаки, с тихим стуком падали на землю созревшие яблоки, в открытое окно залетал щебет птиц, и всё это очень нравилось мальчишке. Нравилось, как незлобиво дед ворчит на собственного кота, явившегося с ночной прогулки, как готовит на электроплитке яичницу, выговаривая сковородке, что она неравномерно прожаривает глазунью, потом так же разговаривает с тарелками и ложками, и с рукомойником во дворе, и с соседским псом, и с сельскими пацанами, и со старым другом дядей Мишей. Дедов мир был наполнен разговорами, потому что событий в нём было не много. Деревня практически опустела, проводив в город детей и внуков. Те поначалу приезжали за картошкой, творогом и сметаной, потом, когда родителям невмоготу стало держать скотину, и от неё избавлялись, – за мясом. Потом стали наезжать всё реже и реже, а кто-то перестал совсем. Да и не к кому стало. Но деревня жила вопреки всему, сопротивляясь неустроенности, болезням, одиночеству. Единственный магазинчик с неизменной тётей Валей за прилавком, фельдшерский пункт и при нём же аптека тоже сопротивлялись, хотя их всё время пытались закрыть. А природу вокруг закрыть было невозможно. Какое здесь было раздолье! Какая красота!

Мать Кирилла, дедова дочь Лена, без конца уговаривала отца переехать в город, но тот упорно не соглашался: «Не время ещё. Пока дома поживу, сам себе хозяин».

Кириллу нравился дед вместе с его деревней. Дед знал много удивительного. С каждой вещицей, инструментом или посудиной у него была связана история. Отправляя мальчишку к деду, Лена передала вместе с ним нарядные бокалы, красивые тарелки, хорошие рубашки для отца и какие-то полуфабрикаты. Дед повеселился, складывая в старый шкаф обновки и посуду: «Скоро собственный магазин открою».

Потом, оглядев запасы, закрыл дверцу шкафа:

– Тебе буду копить в приданое. Женишься – уже всё для жизни будет.

Кириллу было смешно. Когда тебе двенадцать, о женитьбе не думается, о приданом тем более. Дед подавал нехитрую еду в старых алюминиевых мисках и чай наливал в такие же кружки, он долго в них не остывал. Крупу из привезённых внуком коробок не оценил, посчитав её синтетической:

– Каша за три минуты? Это что же за варево получится? Каша настояться должна, упреть.

Дед накрывал кастрюльку со своей, настоящей, кашей старой телогрейкой. Кирилла веселило словечко «упреть», но перловка получалась отменная. Он даже добавку просил.

– Во-от, — удовлетворённо говорил дед, – это правильно. Считай, к армии ты готов.

– Почему? – не понимал внук.

– Так в армии перловка – первая еда, – пояснял дед.

Армия казалась такой же далёкой, как и женитьба. Когда это будет! А впереди – лето, велик, речка, рыбалка, новые друзья. Два деревенских пацана учились в интернате в райцентре, потому что школа в деревне давно закрылась, и приезжали только на каникулы. Скучно не было, хотя интернет в деревне ловил через раз. Купались до одури, гоняли на великах по окрестностям, и вечером Кирилл едва не засыпал за ужином. В зачастившие дожди мальчишка нашёл себе ещё одно занятие: старый книжный шкаф в дедовом доме был забит книгами, Кирилл стал читать от нечего делать – это оказалось увлекательно, и книги попадались одна интереснее другой.

Ранним утром они с дедом ездили на велосипедах на рыбалку. Дед скреплял брючины бельевыми прищепками, чтобы они не попали под колесо, Кирилл увидел такое впервые, ему прищепки не требовались, он ездил в шортах. Дед относился к этому спокойно, но себя в «полуштанах» не представлял. На месте закидывали удочки, дед неспешно следил за поплавком, в то время как внук то и дело дёргал леску. В результате, когда дед снимал шестого или седьмого карася, Кирилл только подсекал первого.

– Почему мне не везёт? – сердился мальчишка.

– Дык терпение надо иметь, – спокойно говорил дед. – Что ты как девка, которая замуж рвётся?

– Причём тут девка?

– Дык она сватов встретила, чайник на огонь поставила и без конца крышку снимает: кипит, не кипит? Сваты чая ждали-ждали, да ушли. Так и ты. Дай ты рыбине подсесть основательно, потом тяни.

Дождавшись, пока Кирилл поймает трёх-четырёх карасиков, дед говорил:

– Ну хватит! Сворачивай рыбалку! Оставим для следующего раза.

– Ну дед! Только клёв начался, – канючил Кирилл.

– Не жадничай, ни к чему это. Нам сегодня хватит, а что будет завтра, бог весть, – отвечал дед, сворачивая удочки.

Они ходили с дедом по грибы и ягоды, и дед точно также учил мальчишку не жадничать, не рушить грибницу, не выдёргивать землянику с корнем.

– Ты нормально к природе – и она к тебе со всем своим богатством. Чай, не раз ещё придём.

Как-то, оставив деда на поляне, Кирилл взобрался на поросший травою холм. Снизу он казался невысоким, а сверху, увидев маленькую фигурку деда у подножия, мальчик почувствовал себя просто на вершине архипелага. Раскинув руки, он стал сбегать с холма, ускоряясь на ходу, и уже не мог остановиться, и испытал ужас, представив, как сейчас покатится кубарем, ломая руки и ноги. Мчался, чувствуя, как свистит ветер в ушах, и упал вместе с дедом, который поймал его в свои объятия.

Лежал, ничего не понимая, переживая сладостный ужас, пока не услышал дедов голос:

– ЦелОй ли?

Он вскочил, ощупал себя:

– Всё нормально, дед.

– Да я про себя: целОй ли? Руку дай, не встану.

Кирилл кинулся к деду, стал его поднимать. Дед встал, держась за грудь:

– Похоже, ребро сломал. А так-то вроде целОй.

– Дед! Я не думал…

– Вот то-то и оно, что не думал. А эта горушка всех так обманывает. С виду простушка, а характер проявляет серьёзный. Ты что же, не спросясь, полез? Хорошо, я увидел, подоспел.

– Дед…

– Ну что «дед»? Думай, голова для чего дана? Да не сержусь я, сам такой был.

Неделю дед прибаливал, охал, когда неудачно поворачивался, и мальчик, беспокоясь о нём, взял на себя заботы по нехитрому хозяйству: огородишко, куры, варево. Дед подсказывал по мере необходимости, но в общем они справлялись. Вечерами деда навещал дядя Миша. Он был ровесник деду, но почему-то представился Кириллу как дядя Миша, так и пошло. Приносил с собой бутылочку, как называл дед, пойла, но выпивал сам, дед не притрагивался. Они были разные с дядей Мишей, но что-то их держало друг возле дружки. Что?

– Вырастешь – узнаешь, – коротко сказал дед. – А любопытной Варваре на базаре, сам знаешь, что сделали.

– Не знаю.

– Как это можно не знать? Чему вас учат? Нос оторвали.

Кирилл засмеялся. Дед умудрялся сказать не обидно о том, чего он не знал или не понимал. А тайна раскрылась неожиданно.

В один из дней дядя Миша пришёл принаряженный. Дед тоже поменял любимую тельняшку на рубашку. Они собирались куда-то вдвоём.

– Я с вами? – полуутвердительно спросил Кирилл.

– Да чего же, идём. У бабки твоей годовщина сегодня, двенадцать лет, – сказал дед.

Кирилл знал бабушку только по фотографии, которая стояла на столе у мамы. Почти такая же была прикреплена к кресту.

– Вот, Женечка, пришли к тебе, как всегда, вдвоём, – у деда дрогнул голос. Потом поправился: «Втроём. Кирюха с нами».

Дядя Миша достал бутылочку «пойла», алюминиевую кружку.

– Будешь? – предложил деду.

Дед почему-то не отказался.

Кирилл отошёл в сторону, прилёг в высокой траве. Хорошо было глядеть в небо, лёжа на ветерке, который доносил едва различимые нежные запахи лета и тихие голоса старых друзей, и ни о чём не думать. Вдруг мальчик услышал слезливый дяди Мишин голос.

– Чё она в тебе нашла? Нет, скажи мне, чем ты её подкупил? Чем ты лучше меня?

– Оставь, Мишка, ты этот разговор. – Спокойно отвечал дед. – Жизнь прошла, её уж давно нет, а ты всё заслугами меряешься.

– Ты герой, конечно, а я, по-твоему, дерьмо? – Кирилл удивился, услышав злость в дяди Мишином голосе.

– Ты по-своему, а не по-моему дерьмо, Мишка. Сам себя не уважаешь. И я не герой, сроду этим не бахвалился. Думаешь, она меня за геройство выбрала? Сердцу не прикажешь. Годы идут, а ты всё вопросы дурацкие задаёшь. Нет на них ответа.

Дома мальчик не удержался, спросил:

– Дед, а дядя Миша, что, тоже бабушку любил?

Дед не стал отпираться:

– Ага.

– И как же вы дружите?

– А чего ж не дружить? Жена — это жена, друг – это друг. Мы с ним годки, за одной партой сидели, вместе в Афгане были, это из жизни не выкинешь.

– А что же он так на тебя? «Чем ты лучше меня?» Зачем он так?

– Ну обида в нём живёт, он ведь так и не женился, любил Женю-то, правда, любил. В город уезжал, там вроде женщину завёл, а потом опять сюда вернулся. Родителей здесь похоронил, детей нет, внуков нет. Совсем один. Тяжело ему.

– Так ты тоже один!

– Вот сказанул! Как это один? Обо мне Ленка, мать твоя, заботится, рубашки шлёт и коробки с кашами. А главное, ты у меня есть.

– А что он про героя говорил?

– Ну любопытный! Про Варвару помнишь?

Они больше не разговаривали об этом, но как будто стали ещё ближе. А вообще деда можно было спросить обо всём. Он не отмахивался. Так Кирилл узнал то, что мучило его давно, – про своего отца, о котором дед сказал очень просто:

– Разные они с твоей матерью. Потому и не сложилось. Да оно и к лучшему. Человек с человеком должен жить в радости. А если между людьми неприязнь копится, это тяжко. Правильно, что расстались.

Почему-то от этого «жить в радости» у мальчика стало спокойнее на душе, как будто решилась сложная задачка.

Однажды, неудачно перелезая через забор в старый заброшенный сад, Кирилл пропорол ногу. Пацаны приложили к ране сорванный подорожник, щедро поплевав на него, но кровь никак не останавливалась, и они повели охромевшего дружка домой. Кирилла мутило. Дома дед, нацепив очки на нос, пришивал отлетевшую подмётку к дяди Мишиному ботинку, тот сидел рядом, ждал. Дед всё умел. Увидев бледного внука, спокойно сказал:

– Садись, сейчас всё сделаем. Да не дрейфь, всё нормально будет. До белой крови распорол?

– Почему до белой? – превозмогая боль, удивился Кирилл. – Обыкновенная кровь, красная.

– Ну вот и ладно. Если белая – плохи дела. А красная – зарастёт всё, как на собаке.

Дед вымыл руки, обработал и залил йодом рану, потом мастерски забинтовал Кириллову ногу.

– Дед, а разве бывает белая кровь? – спросил повеселевший внук.

– Это он всегда так успокаивает, – вмешался дядя Миша. – В Афгане меня спас, а его самого духи ранили. Так он и тогда говорил: ничё, хорошо не до белой крови!

– Будет болтать, – прикрикнул на дядю Мишу дед, вернувшись к недошитому башмаку.

– Я не болтаю, – возразил сосед, – а правду говорю. Меня спас, от духов отбился. Даром что раненый — изловчился да их главного укокошил. Орден за просто так не дают. Он, чего же, не рассказывал тебе?

– Да будет, Мишка, будет, – рассердился дед.

Когда сосед ушёл, Кирилл не удержался.

– Дед, расскажи! Ты правда его спас?

– Было дело, – неохотно признался дед. – Кинулся его выручить, а сам под обстрел попал. Ничё, отбились. Товарищи помогли. Мишка тоже сначала растерялся, а потом сообразил, куда стрелять. И я стрелял, пока сознание не потерял. Он меня в госпиталь отвёз. Так что мы оба кровью повязаны.

– А как же ты в их главного попал?

– Да случайно. От страха. Хотя нет, страха не было, злость была. А то, что он главный оказался, так просто повезло.

– Ну ты настоящий герой!

– Да не герой я. Своих надо всегда выручать. А как иначе?

… Через несколько лет дед умирал в городском хосписе, куда привезла его дочь. Переехал в город, вот так пришло его время.

В последнее два лета Кирилл уже не приезжал в деревню — поступал к колледж, потом призвали в армию. Скучал. Думал, что придёт из армии и обязательно съездит к деду. Хотел в деревню, а пришлось в хоспис. Дед, исхудавший до прозрачности, мало похожий на себя прежнего, слабо отвечал на пожатие Кирилла, который держал большие и беспомощные теперь дедовы руки в своих, и не говорил – шелестел. Кирилл наклонился к самому лицу деда.

– Вот, Кирюха, и дошло у меня до белой крови… Похорони меня вместе с Женечкой. Свои должны быть вместе… Мать береги. И живи… живи… по-честному. Я буду за тобой… оттуда… приглядывать. И знай: всегда поддержу.

У Кирилла запершило в горле от этого «Всегда поддержу…»

Похоронили деда, как он и просил, не рядом, а в одной могиле с бабушкой.

На поминках дядя Миша, выпив традиционного пойла, сказал:

– Ты, Кирюха, приезжай, если надумаешь, теперь ко мне. Мы же свои, должны быть вместе.

Так дед говорил.

Через два года после дедовой смерти началась СВО. Получив повестку, Кирилл не стал прятаться, как некоторые его сверстники, ушёл на фронт. Всё было по-честному. Дед бы понял. Взяв позывной в честь деда, Кирилл часто вспоминал его: что бы он сказал, как бы поступил, одобрил бы или нет… Как-то подумал: в этом, наверное, и есть его поддержка.

…Ромашки на наволочке вдруг стали расплываться перед глазами. Медсестра, увидев прямую линию на мониторе, кинулась за врачом. Раненый не слышал, как засуетились медики, не чувствовал, как врач, отшвырнув шприц, начал делать массаж сердца, пытаясь вернуть его к жизни и матерясь от бессилия и горечи.

Кириллу снился холм, с которого он сбегает вниз, испытывая сладкий ужас от того, что может покатиться кубарем и переломать себе руки-ноги. Ветер свистел в ушах.

У подножия стоял дед, распахнув объятия, в которые влетел Кирилл.

– ЦелОй! – одобрительно сказал дед, на минуту прижав к себе внука. И тут же отпустил его, слегка подтолкнув:

– Беги дальше!

Врач взглянул на оживший монитор, вытер пот со лба:

– Слава богу, завели!

Поделиться: