Он остался в истории русской литературы автором единственной сказки, посвятив свою жизнь семье и общественному служению.
За горами, за лесами,
за широкими морями,
не на небе – на земле
жил старик в одном селе…
Слова гулко разлетались по высокому, с огромными окнами, залу здания Двенадцати коллегий на Васильевском острове – главного корпуса Санкт-Петербургского университета.
Петр Александрович Плетнев, профессор русской словесности, читал не из книжки, а из рукописной тетради. Студенты всегда были рады послушать что-нибудь занимательное вместо строгой лекции, но тут даже самые начитанные из них в недоумении крутили головами, переглядываясь: что за сказка, кто автор? Может быть, Пушкин, главная звезда отечественной литературы? Или Василий Жуковский? Впрочем, сюжет и легкость слога очень быстро их увлекли, так что взрослые юноши с пробивающимися усами слушали, приоткрыв рты, точно малые дети.
– Этого, пожалуй, на первый раз довольно будет, – произнес наконец профессор, закрывая тетрадь. – Теперь же, господа студенты, позвольте представить вам автора сего произведения и, думается мне, нового большого нашего писателя, который осчастливит нас еще множеством прекрасных стихов.
Головы снова закрутились – но никого постороннего в аудитории не было.
– А автор – ваш соученик, студент университета, Петр Ершов.
Все лица тотчас повернулись к нему, аудитория восторженно загудела. Ершов сидел красный, пламенели детски округлые щеки, пылали даже уши, глаза за маленькими стеклами очков подозрительно блестели. Ему было всего восемнадцать. Он был счастлив и горд.
Через несколько месяцев, в мае 1834 года, при содействии того же Петра Плетнева отрывок «Конька-горбунка» был напечатан в «Библиотеке для чтения», а в октябре сказка вышла и отдельной книжкой. Текст был изрядно порезан цензурой – слишком легкомысленно молодой автор высказывался в ней о некоторых общественных институтах, но главное уже случилось: Ершов был замечен, отмечен, обласкан.
Плетнев, имевший множество знакомств в пишущей и читающей среде, протащил юного протеже по всем литературным гостиным Петербурга, познакомил и с Жуковским, и с Пушкиным. Решительно все были в полном восторге от «Конька-горбунка».
«Я бывал у него, если вытащат к нему, – вспоминал потом Ершов о «солнце русской поэзии». – Я был страшно обидчив. Мне все казалось, что надо мной он смеется, например: раз я сказал, что предпочитаю свою родину (для жительства). Он и говорит: «Да вам нельзя не любить Сибири – во-первых, это ваша родина, во-вторых, – это страна умных людей». Мне показалось, что он смеется. Потом уже я понял, что он о декабристах напоминает».
Пушкин же, прочтя «Конька-горбунка», говорят, заявил: «Теперь этот род сочинений можно мне и оставить».
Никто и подумать не мог, что первое произведение, так быстро сделавшее Петра Ершова знаменитостью, останется единственным широко известным его текстом.
С младенчества над Петром Ершовым тяготел недобрый рок. Он родился в селе Безруково Тобольской губернии в семье чиновника, где мать его, купеческая дочка, произвела на свет одного за другим целых двенадцать детей. Но дети умирали, не успев даже встать на ножки. Из дюжины выжили лишь двое – сам Петр и его брат Николай.
Маленький Петруша рос таким слабеньким, так ужасал родных эпилептическими припадками, что родители в отчаянной надежде хоть как-то помочь сыну провели над ним странный сибирский обряд. Малыша через окно «продали» первому встречному за грош, а затем внесли обратно через дверь. Предполагалось, что это обманет смерть и вернет ребенку силы. Позже Ершов с горькой иронией вспоминал: «Знаю свою цену – грош». Но как бы то ни было, мальчик выжил и окреп.
Детство он провел в разъездах – отцу приходилось часто переезжать из-за службы, так что дети побывали в разных городах и казачьих поселениях, слышали множество сказок и сказаний, предания о Ермаке и Пугачеве.
В 1830 году отца перевели в Петербург, и он забрал сыновей с собой. Петр, которому в тот год исполнилось 15, поступил на историко‑филологический факультет Петербургского университета. Там и пришла к нему его ранняя слава.
К сожалению, одновременно с ней пришли первые большие утраты – внезапно умер отец, а вслед за ним единственный брат Николай. Сказка вышла в 1834 году, когда только что умерли отец и брат. Мать Петра Павловича оставалась в Сибири, о ней нужно было заботиться и на что-то ее содержать, и Петербург оказался молодому выпускнику университета попросту не по карману. С тоской, с тяжелым сердцем отправился он обратно в Тобольск.
…В последний раз передо мною
Горишь ты, невская заря!
В последний раз в тоске глубокой
Я твой приветствую восход:
На небе родины далекой
Меня другое солнце ждет.
Тобольск, видевшийся ему в детстве большим, нарядным и многолюдным (а он и был тогда столицей Сибири, относительно крупным и чрезвычайно значимым населенным пунктом, через который пролегал сибирский тракт), после Петербурга вдруг оказался тесным, скучным, невыносимо провинциальным. В 1839 году статус столицы Сибири перешел Омску, туда переехала резиденция генерал-губернатора, а заодно и Сибирский тракт изменил свое русло. И в Тобольске сразу стало тише и безлюдней – город медленно начал погружаться в сонную жизнь глубокой провинции.
К тому же, Ершову пришлось устроиться учителем в тобольской гимназии, которую он сам когда-то окончил. Он бы и рад был преподавать школярам родную словесность, но место было только для учителя нелюбимой латыни – и Ершову пришлось впрячься в эту унылую лямку.
«С самого моего сюда приезда, т.е. почти пять месяцев, я не только не мог порядочно ничем заниматься, но не имел ни одной минуты веселой. Хожу, как угорелый, из угла в угол и едва не закуриваюсь табаком и цигарами… Читать теперь совсем нет охоты, да и нечего… Ко всему этому присоедини еще мое внутреннее недовольство всем, что я ни сделал, что я ни думаю делать… Скоро 22 года; назади – ничего; впереди… Незавидная участь!…» – писал он в тот год.
В 1838 году не стало и матери. Казалось, самое время теперь покинуть город, приводивший его в такое уныние, вернуться налегке в столицу, где кипела литературная жизнь, вернуться к писательской деятельности. Но тут его одолела любовь – и 25-летний учитель Ершов внезапно женился на 31-летней вдове Лещевой. У которой от первого брака было пятеро деток, мал мала меньше. «Известность известностью, а долг обеспечить тех людей, которых судьба поручила мне и которые для меня милы, также что-нибудь да значит», – писал он в одном из писем.
Несмотря на родство фамилий и, вероятно, душ, счастья этот брак не принес: родив Петру Павловичу еще четверых детей, ни один из которых не прожил и года, Серафима Алексеевна скончалась родами.
Ершов женился во второй раз. Олимпиада Васильевна Кузьмина повторила судьбу предшественницы – родила четверых детей и последними родами умерла. Бесконечные похороны, бесконечные снега, бесконечные ночи темных сибирских зим. Петербург с его университетом и литературными гостиными казался давним сном.
«Была пора, когда и я увлекался чем-то похожим на вдохновение. А теперь я принадлежу или, по крайней мере, скоро буду принадлежать к числу тех черствых душ, которые книги считают препровождением времени от скуки, а музыку заключают в марши и танцы…»
Лишь с третьей супругой, Еленой Николаевной Черкасовой, он прожил до конца своих дней. В этих трех браках были рождены 15 детей, но только трое из них прожили полноценную взрослую жизнь.
Ершов продолжал работать в сфере образования и даже медленно шел в гору. Стал инспектором, а после и директором Тобольской гимназии, затем – чиновником от образования (возглавлял губернские училища). Работа, к которой он поначалу с трудом привыкал, со временем, очевидно, увлекла его. Ему нравилось работать с детьми, нравилось не просто давать им необходимые знания, но и помогать им стать настоящими личностями, творческими и человечными.
Свою работу он исполнял как служение обществу. Не имея средств для широкой благотворительности, он использовал то, чем мог располагать – административный ресурс – чтобы творить добро. Ершов вложил немало усилий в развитие женского образования в Сибири, открыв шесть женских училищ. Стал инициатором создания Общества вспомоществования студентам, которое поддерживало малоимущую молодежь, стремящуюся к знаниям. Его стараниями была расширена и приведена в порядок гимназическая библиотека и открыт гимназический театр, для которого известный всей стране литератор собственноручно писал пьесы. Некоторые из них охотно ставились и «взрослыми» профессиональными труппами.
Он написал также, по крайней мере, два педагогических труда и разработал собственную гимназическую программу русской словесности. Он хотел, чтобы его ученики тоже видели целью своей жизни служение обществу. С замиранием сердца направил он свои труды в Министерство просвещения – и получил отказ в публикации и тем паче внедрении: министерству не нужно было никакое служение, ему нужны были служащие.
Зато ученики его любили. Один из них вспоминал: «Все сообщаемое [Ершовым] сумел сделать настолько интересным, что по классу словесности все шли хорошо и лекций его ожидали с большим удовольствием». Другой: «Ершов – любимый наш и уважаемый всеми воспитанниками, как пансионерами, так и приходящими. Всегда ровное обхождение, а иногда и участие в играх наших и прогулках, кроме превосходного преподавания словесности, заставляли нас любить его как отца родного. Малейшее замечание, строгий взгляд уже были для нас жестоким наказанием».
Сам Ершов описывал, как поздравляли его ученики с каким-то событием:
«Ученики сделали мне сюрприз – смастерили театр и сыграли моего «Суворова». В заключение спектакля была иллюминация с бенгальским огнем, который чуть не выел глаза всем зрителям. Но, знаешь ли, тут важное дело – усердие и привязанность. Спасибо добрым моим ученикам. Не все учителя, даже и повыше учителей, удостаиваются подобной чести».
Одним из учеников Петра Павловича оказался будущий ученый Дмитрий Менделеев (к слову, позже женившийся на падчерице Ершова).
Его сказка несколько раз переиздавалась со значительными купюрами, а более десятилетия, начиная с 1843 года, и вовсе была запрещена – цензура Николая I в те годы цвела особенно пышным цветом. Лишь со сменой власти в 1856 году «Конек-горбунок» впервые увидел свет целиком. Тогда же вышел и сборник «Осенние вечера» с элементами мистики и фольклора. В него вошли «Чудный храм», «Страшный лес», «Об Иване‑трапезнике» и другие рассказы.
К слову, «Осенние вечера» впервые читались на одном из литературных вечеров в Тобольске в кругу декабристов, остававшихся в городе на поселении. С некоторыми из них Петр Павлович сошелся особенно близко.
Среди них оказался Вильгельм Кюхельбекер, друг Пушкина, верный Кюхля, проживший в Тобольске совсем немного: приехав в город уже тяжело больным, он вскоре скончался. Ершов посещал его ежедневно, поддерживал и помогал, чем только мог. Сдружился Петр Павлович и с другим товарищем Пушкина – Иваном Пущиным, и с племянником Дениса Фонвизина – Михаилом Фонвизиным. С Николаем Чижовым они вместе написали водевиль «Черепослов, сиречь Френолог», с ссыльным польским музыкантом Констанцием Волицким вместе работали над оперой «Сибирский день» к приезду в город наследника престола, будущего Александра II.
Несмотря на разницу в возрасте и в политических взглядах (Ершов был искренним монархистом) его с декабристами объединяли интерес к литературе, народности и фольклору, убежденность в важности просвещения, идеи гуманизма и милосердия.
Еще совсем не старым человеком в 1862 году Ершов вынужден был оставить службу, несмотря на отсутствие других средств к существованию. Очевидно, он был болен и по некоторым данным страдал от водянки. Однако вместе с должностью он лишился и казенного жилья, так что семья едва не осталась на улице. Спас ситуацию уже взрослый и вошедший в силу Дмитрий Менделеев, который выхлопотал для своего учителя пенсию.
30 августа 1869 года Петра Павловича не стало. Он скончался в Тобольске и был похоронен на Завальном кладбище (странное это название объясняется просто – оно располагалось за валом, старинным военным укреплением). Могила его сохранилась и до сего дня, как сохранились могилы семерых из пятнадцати тобольских декабристов, навсегда оставшихся в сибирской земле. Писатель Ершов остался гордостью и большой любовью тобольчан: ему установлен памятник, в честь него назван сквер и улица в Тобольске, его имя носит теперь бывшее село Безруково. А в городе работает музей, посвященный жизни и творчеству писателя и его верному другу – Коньку-горбунку.
Виктория Беляева.
ПЁТР ЕРШОВ
КОНЁК-ГОРБУНОК
Отрывок из сказки
Волны моря заклубились,
Корабли из глаз сокрылись.
Чудо-юдо рыба-кит
Громким голосом кричит,
Рот широкий отворяя,
Плесом волны разбивая:
«Чем вам, други, услужить?
Чем за службу наградить?
Надо ль раковин цветистых?
Надо ль рыбок золотистых?
Надо ль крупных жемчугов?
Все достать для вас готов!» —
«Нет, кит-рыба, нам в награду
Ничего того не надо, —
Говорит ему Иван, —
Лучше перстень нам достань —
Перстень, знаешь, Царь-девицы,
Нашей будущей царицы». —
«Ладно, ладно! Для дружка
И сережку из ушка!
Отыщу я до зарницы
Перстень красной Царь-девицы»,-
Кит Ивану отвечал
И, как ключ, на дно упал.
Вот он плесом ударяет,
Громким голосом сзывает
Осетриный весь народ
И такую речь ведет:
«Вы достаньте до зарницы
Перстень красной Царь-девицы,
Скрытый в ящичке на дне.
Кто его доставит мне,
Награжу того я чином:
Будет думным дворянином.
Если ж умный мой приказ
Не исполните… я вас!»
Осетры тут поклонились
И в порядке удалились.
Через несколько часов
Двое белых осетров
К киту медленно подплыли
И смиренно говорили:
«Царь великий! не гневись!
Мы все море уж, кажись,
Исходили и изрыли,
Но и знаку не открыли.
Только ерш один из нас
Совершил бы твой приказ:
Он по всем морям гуляет,
Так уж, верно, перстень знает;
Но его, как бы назло,
Уж куда-то унесло».—
«Отыскать его в минуту
И послать в мою каюту!» —
Кит сердито закричал
И усами закачал.
Осетры тут поклонились,
В земский суд бежать пустились
И велели в тот же час
От кита писать указ,
Чтоб гонцов скорей послали
И ерша того поймали.
Лещ, услыша сей приказ,
Именной писал указ;
Сом (советником он звался)
Под указом подписался;
Черный рак указ сложил
И печати приложил.
Двух дельфинов тут призвали
И, отдав указ, сказали,
Чтоб, от имени царя,
Обежали все моря
И того ерша-гуляку,
Крикуна и забияку,
Где бы ни было нашли,
К государю привели.
Тут дельфины поклонились
И ерша искать пустились.
Ищут час они в морях,
Ищут час они в реках,
Все озера исходили,
Все проливы переплыли,
Не могли ерша сыскать
И вернулися назад,
Чуть не плача от печали…
Вдруг дельфины услыхали
Где-то в маленьком пруде
Крик неслыханный в воде.
В пруд дельфины завернули
И на дно его нырнули, —
Глядь: в пруде, под камышом,
Ерш дерется с карасем.
«Смирно! черти б вас побрали!
Вишь, содом какой подняли,
Словно важные бойцы!» —
Закричали им гонцы.
«Ну, а вам какое дело? —
Ёрш кричит дельфинам смело. —
Я шутить ведь не люблю,
Разом всех переколю!» —
«Ох ты, вечная гуляка
И крикун и забияка!
Все бы, дрянь, тебе гулять,
Все бы драться да кричать.
Дома — нет ведь, не сидится!..
Ну да что с тобой рядиться, —
Вот тебе царев указ,
Чтоб ты плыл к нему тотчас».
Тут проказника дельфины
Подхватили за щетины
И отправились назад.
Ерш ну рваться и кричать:
«Будьте милостивы, братцы!
Дайте чуточку подраться.
Распроклятый тот карась
Поносил меня вчерась
При честном при всем собранье
Неподобной разной бранью…»
Долго ерш еще кричал,
Наконец и замолчал;
А проказника дельфины
Все тащили за щетины,
Ничего не говоря,
И явились пред царя.
«Что ты долго не являлся?
Где ты, вражий сын, шатался?»
Кит со гневом закричал.
На колени ерш упал,
И, признавшись в преступленье,
Он молился о прощенье.
«Ну, уж Бог тебя простит! —
Кит державный говорит. —
Но за то твое прощенье
Ты исполни повеленье». —
«Рад стараться, чудо-кит!» —
На коленях ерш пищит.
«Ты по всем морям гуляешь,
Так уж, верно, перстень знаешь
Царь-девицы?» — «Как не знать!
Можем разом отыскать». —
«Так ступай же поскорее
Да сыщи его живее!»
Тут, отдав царю поклон,
Ерш пошел, согнувшись, вон.
С царской дворней побранился,
За плотвой поволочился
И салакушкам шести
Нос разбил он на пути.
Совершив такое дело,
В омут кинулся он смело
И в подводной глубине
Вырыл ящичек на дне —
Пуд по крайней мере во сто.
«О, здесь дело-то не просто!»
И давай из всех морей
Ерш скликать к себе сельдей.
Сельди духом собралися,
Сундучок тащить взялися,
Только слышно и всего —
«У-у-у!» да «о-о-о!»
Но сколь сильно ни кричали,
Животы лишь надорвали,
А проклятый сундучок
Не дался и на вершок.
«Настоящие селедки!
Вам кнута бы вместо водки!» —
Крикнул ерш со всех сердцов
И нырнул по осетров.
Осетры тут приплывают
И без крика подымают
Крепко ввязнувший в песок
С перстнем красный сундучок.
«Ну, ребятушки, смотрите,
Вы к царю теперь плывите,
Я ж пойду теперь ко дну
Да немножко отдохну:
Что-то сон одолевает,
Так глаза вот и смыкает…»
Осетры к царю плывут,
Ерш-гуляка прямо в пруд
(Из которого дельфины
Утащили за щетины),
Чай, додраться с карасем, —
Я не ведаю о том.
Но теперь мы с ним простимся
И к Ивану возвратимся.
Тихо море-окиян.
На песке сидит Иван,
Ждет кита из синя моря
И мурлыкает от горя;
Повалившись на песок,
Дремлет верный горбунок.
Время к вечеру клонилось;
Вот уж солнышко спустилось;
Тихим пламенем горя,
Развернулася заря.
А кита не тут-то было.
«Чтоб те, вора, задавило!
Вишь, какой морской шайтан! —
Говорит себе Иван. —
Обещался до зарницы
Вынесть перстень Царь-девицы,
А доселе не сыскал,
Окаянный зубоскал!
А уж солнышко-то село,
И…» Тут море закипело:
Появился чудо-кит
И к Ивану говорит:
«За твое благодеянье
Я исполнил обещанье».
С этим словом сундучок
Брякнул плотно на песок,
Только берег закачался.
«Ну, теперь я расквитался.
Если ж вновь принужусь я,
Позови опять меня;
Твоего благодеянья
Не забыть мне… До свиданья!»
Тут кит-чудо замолчал
И, всплеснув, на дно упал.