Сибиряка Аркадия Кутилова сегодня именуют не только «уникальным явлением современной русской поэзии», но и «одним из ярчайших отечественных поэтов» второй половины минувшего века. Его талант высоко ценил сам Александр Твардовский. Увы, земные дни закончил бродягой, которого и похоронить-то было по-человечески некому. Но остались стихи…

АРКАДИЙ КУТИЛОВ

ПЛЕН

Край подушки слезами захлюстан,
в злобе тягостной щерится рот,
на душе по-осеннему пусто,
только сивер танцует фокстрот…

Но! – слезятся барачные стены!
Но! – сугробы страдают от ран!
Ручейки, будто вскрытые вены
голубых чистокровных дворян.

Но! – свистит на заборе пичужка!
Но! – сосульки звенят допоздна!
У конвойного морда в веснушках…
Значит, там, на свободе, весна!

ВЕРНЁТСЯ БОГ

Лишь пулемёты откосили,
победу справила Москва,-
Бог отвернулся от России
и смотрит вдаль, на острова…

Там негры воют: «Боже, тонем…
Спаси от тысячи смертей!..»
А мы — родителей хороним,
и скучно делаем детей.

Сапожный нож летит мне в руки,
по-древнекиевски звеня!..
В безбожье, серости и скуке
я ем тебя, ты ешь меня.

Работа, пьянка и эстрада
(станок-сивуха-«Песняры»)…
Войну бы надо! Горе надо!
И хлеб из липовой коры…

Пусть вновь «Катюша» запоётся,
пусть нищий вьётся у крыльца,
пусть тятька с фронта не вернётся, —
вернётся Бог — взамен отца!

***

Книга жизни – мой цвет-первоцвет!
Имена, как цветы на полянке…
В тёмных чащах – таинственный фет,
на озёрах – кувшинки-бианки.

Белый дым, голубой березняк
да подсолнухи ростом до крыши.
Иван-чай, паустовский да мак.
Подорожник, ромашка да пришвин…

***

Я живу в двух верстах от Нью-Йорка, —
это рядом с ларьком «Овощторг».
За ларьком – березняк-тараторка:
вечно в лепете, пьян от восторга
(в том году здесь селилась тетёрка).
Ну а дальше – посматривай зорко:
будет камень, брусничная горка…
Вот за ней – муравейник Нью-Йорк.

***

Сапсан родился для капкана,
но я люблю его полёт.
Не станет клюва у сапсана –
он зайца гордостью убьёт.

МОЯ ИЗБУШКА

Живу в таинственном местечке,
в краю запуганных зверей.
Моя избушка возле речки
стоит без окон и дверей.

Окно и дверь на зорьке ясной
унёс сохатый на рогах.
Погожей ночью и в ненастье
мой сон черёмухой пропах.

Налево – согра, справа – ельник…
Разрыв-трава, трава-поклон,
ромашка, донник, можжевельник,
анчар, черёмуха и клён…

Зверья не видно… Научилось
внезапно прятаться зверьё.
Любой хорёк, скажи на милость,
почует издали ружьё.

Покоя нет лесному богу,
грохочут взрывы круглый год…
Бульдозер, рухнувший в берлогу,
как мамонт пойманный, ревёт.

***

Деревня N. не знала гроз.
Покой и тишь — её основа…
Но в каждом доме был Христос
с лицом Емельки Пугачёва!

ТОПОР

(Не всяк поёт, идя в солдаты,
но всяк поёт, идя с войны…)
Топор, утерянный когда-то,
нашёл я в роще, у сосны.

Росою лезвие разъело,
уж непригодное к труду.
Железо радостно ржавело,
что возвращается в руду.

ВАРВАР

Идёт полями и лесами,
идёт ромашковым ковром –
мужик с невинными глазами,
с фамильным тонким топором.
Душа в лирической истоме,
в мазутной неге сапоги…
Под ним земля тихонько стонет,
пред ним дрожат березняки.
Он понимает птичьи вопли,
он любит беличью возню…
Он колья, жерди и оглобли
считает прямо на корню.
Легко живёт топорным счастьем,
листает весело рубли.
Трудолюбив, хороший мастер, –
и тем опасней для земли!

***

Горжусь своим культурным бытом,
я – современный негодяй.
Двадцатым веком я воспитан,
не словом «на», а словом «дай».

Я – покорённый. Непокорен!
Я не гожусь на колбасу!
По жизни, вымощенной горем,
с большим достоинством ползу!

ОНИ БЕСКРЫЛЫ

Боготворю их, солнечных и милых,
люблю сиянье знойное зрачков…
Они бескрылы, но имеют силы
нас окрылять, бескрылых мужиков!
Границы платьев берегут их прочно…
Я, нарушитель ситцевых границ, –
они бескрылы – видел это точно!
А, впрочем, кто их знает, этих птиц…

***

Я люблю! через горы и годы!..
Я люблю! сквозь любые погоды!..
Я люблю! сквозь погосты-кресты,
сквозь туманы-дороги-мосты!..
Сквозь цветы восковые у морга,
сквозь судьбу, что к молитвам глуха!..
Я люблю! ослеплённо и гордо!
От любви перекошена морда,
от любви перехвачено горло,
от любви не хватает дыха…

РАЗВОД

Уходит любовь. Холодеет в душе.
Тускнеют слова и предметы.
На милом лице проступает уже
посмертная маска Джульеты.

Рассудок смиряет кипенье крови…
Твой взгляд — голубее кинжала…
И, может, не палец, а горло любви
кольцо обручальное сжало.

Состарил сентябрь и фигурку твою,
твои очертанья грубеют…
Похоже, что я на расстреле стою
и наши уже не успеют.

***

В объятье снов – пустых и страшных,
окружена обман-травой, —
ты любишь призраков вчерашних,
а я не призрак, я живой!

Ромашки туфельками давишь,
глядишь в сиреневую даль…
Уйдёшь с другим, зато оставишь
во мне красивую печаль.

Июль прошёл, и в самом деле
мы стали сами не свои…
Отгрохотали, отгудели,
отвыли наши соловьи.

***

Петух красиво лег на плаху,
допев свое «кукареку»…
И каплю крови на рубаху
брезгливо бросил мужику.

ЕСЛИ

Если бабы недружно запели,
значит, труп повезут со двора…
Если морда опухла с похмелья,
значит, весело было вчера.

Если мысль выше крыш не взлетает,
значит, кончился в сердце огонь…
Если снег на ладони не тает,
значит, мёртвая эта ладонь.

Если умер, но ходишь, как прежде,
если сдался, врагов возлюбя, –
значит, слава последней надежде,
что воскреснуть заставит тебя!

МОНОЛОГ УБИТОГО

Я в атаку последнюю шёл,
но судьба изменила герою…
Плюс к тому — оказался тяжёл
тот снаряд, что упал под горою.

Хорошо! И дымком понесло,
и предсмертные слёзы просохли…
Плюс к тому – умереть повезло:
те, кто выжил, в плену передохли.

Плюс к тому – тишина… тишина…
Не слыхать разговора винтовок…
…И вползают на грудь ордена,
Давят лапками божьих коровок.

***

А мысли шагают коряво,
а губы от страха спеклись…
Уходит… жена или слава…
свобода, а может, и жизнь.

На лучшем твоём перекрёстке
она — у другого в руках.
Не порти, дружок, папироски,
не бейся в ревнивых силках.

Когда над телами убитых
враги распивают вино,
убитым уже не обидно,
убитым уже всё равно…

Поделиться: