ЮРИЙ БОРОДИН
«САМЫЙ ИЗВЕСТНЫЙ ИЗ НЕИЗВЕСТНЫХ»
Кажется, уже на пальцах одной руки можно пересчитать поэтов, ныне живущих, из того выдающегося литературного племени, рождённого в 30-е годы. Среди них мой земляк Геннадий Александрович Русаков (родился 15 августа 1938 года). Несколько лет назад в «Российской газете» автор книги из серии ЖЗЛ «Двенадцать поэтов 1812 года», журналист и литературный критик Дмитрий Шеваров в своей статье отмечал, что в 30-х годах прошлого века «на славу русской поэзии родились три Гены: Геннадий Шпаликов, Геннадий Айги и Геннадий Русаков… Из них Русаков, пожалуй, наименее известен. «Самым известным из неизвестных русских поэтов» называют его критики».
И это действительно факт, который невозможно объяснить, при всём том, что и биография, и творчество Геннадия Русакова — удивительны.
Пунктиром по биографии. Родился в селе Новогольское Воронежской области. Осиротел в военные годы (отец погиб на фронте в 1941, мать умерла в 1943). Воспитывался в детском доме, откуда потом бежал, беспризорничал. Кто его надоумил написать в 1950 году письмо Сталину — неизвестно. Но беспризорник был без экзаменов принят в Куйбышевское суворовское военное училище, которое и окончил в 1958 году. Поступил в Литинститут, откуда ушёл со второго курса — в 1-й Московский педагогический институт иностранных языков. После его окончания работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН в Нью-Йорке (1967—1973; 1977—1982), в Москве в Комитете за европейскую безопасность (1973—1975), МИД СССР (1975—1977), Секретариате ООН в Женеве (1985—1989).
Казалось бы, работа международника могла просто-напросто вытеснить в Русакове тягу к поэзии.
Между тем, в своё время сам Арсений Тарковский, не любивший высказываться о современных поэтах, давал высокую оценку двум авторам: своей, по существу, ученице Людмиле Копыловой и Геннадию Русакову. И так вышло, что, познакомившись в Литинституте, эти два удивительных поэта навсегда связали свои жизни друг с другом. Но история их любви — это отдельная тема.
Кто-то из критиков отмечал, что, как это ни странно, но заграница вернула Русакова русской поэзии: может быть, ностальгия и заставила поэта серьёзно взяться за главное дело его жизни.
Сегодня хочется просто ещё раз обратиться к стихам Геннадия Русакова, насыщенным какой-то удивительно живой содержательной плотью, чего так не хватает многим современным авторам, развлекающим читателей яркими, но пустотелыми погремушками.
ГЕННАДИЙ РУСАКОВ
«КАК ЖЕ ДОЛГО Я, ГОСПОДИ, РОС…»
Как мне родину помнить, рязаням за руки цепляться,
мягкотелых коломен из их скорлупы вынимать,
уезжать-возвращаться, повторной любовью влюбляться,
в каждой встречной старухе угадывать ро́дную мать?
Как мне сурик не тратить на ветхозаветные доски,
не топтаться по жести и воздух не схватывать ртом?
Ах, душа колобродит, Шопена гундит на расчёске…
Но об этом – не летом, об этом когда-то потом.
Время ярости зреет и меряет вдоль километры.
Расшивает понтоны, по насыпям гравий трясёт.
Из Хазарий приводит свои уголовные ветры
за семьсот расстояний, а может, уже за пятьсот.
Время жалости, Боже, разлуки, прощаний и вскрика,
мокрых щек и акаций, седого качанья осок!
Как мне родину помнить от мала её до велика,
до смещения сердца, до слёз на отвальный песок?
* * *
Когда-нибудь я напишу стихи,
где море, лето, гаснущие дали.
И запахи проперченной ухи
над сонмом подозрительных едален.
…Дул бриз. На рейде гукали суда.
Стамбул курился дымкою кадила.
И по ночам дежурная звезда
из темноты на клотике всходила.
Какой мне год?.. А, впрочем, что за счёт?
Я молод, счастлив и как будто в латах:
вон жизнь моя поверх меня течёт
в блистаньи брызг и муравьёв крылатых.
И женщины горячая рука
так невесома, так мокры каменья!
И крабы вылезают из песка,
хромая на ходу от неуменья.
Что счастье, друг?
Да, женщина и страсть,
и кружевная выточка удачи…
Но эти, норовящие упасть,
хромые крабы, горстка мокрой сдачи,
ныряющие головы пловцов,
полдневный зной и рыжая дорога,
рыбак, судьбу ловящий на живцов
с моста в затоне Золотого Рога,
акации над хрустом шелухи,
и вымя-груз подвешенного сыра?
…Когда-нибудь я напишу стихи
про жизнь мою – про сотворенье мира.
* * *
Да, жизнь как жизнь: круженье пустяков,
пруды, киоски, крик товарняков.
От полустанка – запахи мазута.
Найти наощупь строчку или слог,
с губы отклеить герпес-узелок…
Простудно нынче, и душа разута.
Поговорим о странностях любви…
О том, что сколько, в общем, ни живи,
а не добрать до вечности полгода.
Что март паскуден, а страна долга.
Что пахнут прелью мокрые стога.
И, что ни день, меняется погода.
А снег лежит поверх промёрзлых шпал –
ничком, как он лежал, когда упал,
присыпан сверху паровозной гарью.
Да, мир хорош, но только со спины.
Содрать бы с этих лириков штаны…
И самому себе заехать в харю.
Так тонко в доме скрипочка поёт!
Наверно, это Моцарт…Во даёт!
А я жую и сглатываю слёзы.
Играй, пили, фигляр, вещун, скрипач!
И сам, смычком дотягиваясь, плачь
над непотребством подмосковной прозы.
* * *
Опять горячий дождь насквозь пронизан светом
и всё качается, всё брызжется и льёт,
такой дурашливый, таким горячим летом
и так бессовестно меня не узнаёт!
А я тут с Моцартом, а я тут ртом закрытым
играю музыку, как будто я кларнет.
Мне всё так нравится, и скачет град по плитам,
а мне до прочего уже и дела нет.
Вот я из палочек, из косточек вишнёвых
на тропке выложу летящую стрелу.
Она взлетит, а я пойду в ботинках новых
разыскивать её по волглому селу.
Там дышат червяки на грядках полной грудью –
и это правильно: ну, как тут не дышать?
Я их возьму к себе в друзья по малолюдью,
сложу их в баночку, не буду им мешать.
* * *
Полуслепые зимние погоды.
Душа вполглаза смотрит из окна.
Остановились пасмурные воды.
Затихла многодумная страна.
Нам есть о чём подумать в эту пору,
Но я пойду и лягу, и усну.
И снова буду счастлив без разбора
за всю мою просторную страну.
За тех, кто есть и тех, кого не стало,
кого душа считает за своих.
(Она из очень лёгкого металла
и завершает свой структурный сдвиг).
А головокружительное счастье
ей раздувает юбку пузырём,
решая все проблемы в одночасье…
И мы ещё покуда не помрём.
* * *
На бумажке свой год запишу,
поднимусь, положу на божницу…
Я умеренно пью и грешу.
А столетье мне попросту снится.
Тихо сходят снега с высоты
и болтаются звёзды на нитке.
У столетий привычки просты:
аты-баты, пиф-паф и напитки.
Вот за это я их и люблю:
я и сам из незамысловатых –
на доходы коплю по рублю,
ем и пью у друзей тароватых.
День сверкает расчёсами гроз.
Ночи – время сплошного испуга.
…Как же долго я, Господи, рос,
чтобы мы понимали друг друга.
* * *
Только этого мало.
А. Тарковский.
Единство ночи – мелочь блёклых звёзд.
Упорство слов, просящихся наружу…
Зерно спросонья захотело в рост.
Февраль. Снега перерастают в стужу.
Вот чьё-то сердце светит в темноте –
комочек плоти, сжатие-биенье.
Нас ждут не эти, помнятся не те.
Рассвет помечен синеватой тенью.
И внятно ходят ходики судьбы,
разметив расстояние по стенке.
И кажется взаправду голубы
творения невнятные оттенки.
Но жизнь мила, как жостовский поднос.
…Заснул и встал, разгладил одеяло.
Всё хорошо, но всё-таки до слёз
чего-то жалко и ужасно мало.
* * *
Все мои дожди отморосили.
Все ветра споткнулись на бегу.
Я умею только о России.
Ничего другого не могу.
Что имел – того не захотела.
Что хотел – того не отдала.
По двору соломой пролетела.
На бугре рябиной отцвела.
Расстояний медленная мука.
Утешенья тёплая рука.
Расставанье. Родина. Разлука.
Далека ты, мати, далека…