«Мы должны собрать лучших»: под таким девизом председатель Союза писателей России Владимир Мединский встретился с писателями Свердловской области. Сразу под информацией посыпались вопросы: по каким критериям – лучшие? Тут последовал ответ размытый, но с конкретным примером: «Принцип — лучше меньше да лучше. Раздутые ряды и массовость не нужны. В Союзе должны состоять те писатели, поэты и драматурги, чьи книги читают, чьи пьесы идут на сцене, чьё слово действительно имеет вес. Недавно встречался с моим коллегой из Китая, Нобелевским лауреатом Мо Янем. Он рассказал, что вместе с кандидатами у них в Союзе 20 000 человек. А у нас только в СПР 8 тысяч! Мы не гонимся за количеством, мы должны собрать лучших», — подчеркнул Мединский.
И тут я вспомнил свой давний печатный спор с замечательным писателем-путешественником, просветителем-славянофилом Михаилом Чвановым. Помню, русский немец из Новороссийска Александр Егер, поклонник и горячий пропагандист Ивана Ильина, привёз мне новую книгу Михаила Чванова, которая, судя по отметкам, стала для него тогда настольной. И я жадно прочёл книгу давнего моего соратника — председателя Аксаковского фонда и выстраданного им международного Аксаковского праздника. В очерке-главе «Крест мой» Чванов пишет: «Самое тяжёлое моё потрясение-вывод, к которому я пришёл: в моём скромном деле по восстановлению храмов и восстановлению памяти Аксаковых я не могу найти себе помощника, даже за пусть небольшую, но зарплату. Ко мне чуть ли не каждый день, отнимая уйму времени, приходят поговорить о гибнущей, в том числе в результате происков евреев, России, прежде всего представители так называемой интеллигенции, в том числе писатели. Они готовы со мной выпить за Россию и даже в пьяном угаре разорвать рубаху на груди за великий русский народ, но как только я завожу разговор о конкретном маленьком деле, — они тут же улетучиваются, к тому же потом затаивают на меня обиду: почему не пригласил на Аксаковский или какой другой праздник, не дал вместе с гостями посидеть в президиуме, а потом закусить-выпить…» Резко.
Михаил Чванов, русский писатель из Башкирии, назвал свою книгу вопросительно — и с вызовом, и с глубоким смыслом: “Мы — русские?” Красной нитью провёл он в ней сокровенную мысль, что русскость определяется не кровью, не клятвами, даже не религией, а прежде всего судьбой, деяниями, верным служением Святой Руси. Притом он приводит мудрые слова Верховного муфтия России Таджмутдина: «Привыкли, что понятие “Святая Русь” — только для православных. Но мы, мусульмане, по своей истории знаем, что наши предки, которые живут теперь по всей России, приняли Ислам добровольно, у нас, как и у православных, тоже была свобода выбора. А когда вера выбирается добровольно, это и есть святое. Потому естественно, нормально и нужно называть свою Отчизну, которая у нас общая с православными, Святой Русью».
Ну а дальше – пошёл тезис, который я не мог принять: «Смутное время тем хорошо, что всё ставит на свои места. Давайте посмотрим правде в глаза, товарищи инженеры человеческих душ, нужны ли были стране 10 тысяч писателей, словно по дивизиям и полкам, разделённых на пишущих отдельно о рабочем классе, о трудовом крестьянстве, об учёных и врачах, разумеется, о пламенных революционерах… Я понимаю, что все мы в результате перестройки оказались без средств к существованию, но кто в этом виноват?»
Далее он столь же горячо утверждает, что, конечно, виновны сами писатели, которые поддались партийному плуту, что «в своё время оторвал нас от станка, от плуга, выполняя план по писателям, позвав нас в так называемые профессиональные литераторы. Но мы же сами любили повторять, что писательство — это не профессия. И есть жестокая справедливость времени, что нас не издают, не читают наших книг».
Дальше вообще сегодня нет смысла продолжать череду обвинений в духе перестроечных лет, с теми же упрёками тогдашних критиканов-“демократов”. Ну взять хоть этот: «А разве мы не сами виноваты в этом, что обесценили слово, оглядываясь на обкомы и райкомы партии, в большинстве своём писали закамуфлированные под художественную литературу агитки, видите ли, нам тоже хотелось хлеба с маслом, и читатели нам перестали верить». Не принимаешь эти запоздалые упрёки ещё и потому, что русский человек вообще не любит, когда вот так — огульно, чохом, всем не по серьгам, а по мордам: “в большинстве своём писали агитки”. Почему? С кем ты общался, кого читал и уважал в глубинной России! Может, мне повезло, но из всех, с кем мне довелось учиться, сотрудничать, дружить (от Татьяны Ребровой до Валентина Устинова, от вологжанина Виктора Коротаева до Владимира Бондаренко) — никто не скатывался до лизоблюдства, наоборот — они писали так честно и ярко, что как раз творчеством противостояли диктату и официозу.
А возьмём прозаиков: как им было не оглядываться на райкомы и обкомы? Тот же Василий Белов работал в райкоме и из впечатлений реальной жизни вынес “Привычное дело”, написал о трудовом крестьянстве, вспоминая классификацию Чванова, а Виктор Астафьев вообще, когда был приглашён в Вологду, въехал в квартиру первого секретаря обкома партии — тот понимал, кого принимал. И всем писателям очень помогал — их, талантливых, долгонько оставалось роковое число 13: только четырнадцатого примут, кто-то умирал или уезжал. Всего тринадцать, а о вологодской школе заговорили! Как тогда строго было с приёмом новобранцев, как работала в самой Москве приёмная комиссия! В ней профессионалы молодых по книгам судили, да и откуда мог знать, например, Александр Бологов, вызываемый из Пскова, какому парторгу прислуживает молодой писатель у тебя в Уфе, Михаил?
Я тогда сразу написал: 10 упомянутых и зачем-то преувеличенных тысяч писателей на огромную (260 миллионов!), разноплеменную, высоко культурную страну — было в СССР даже мало: над ж было развивать национальные литературы: а это – авторы, переводчики, критики, литературоведы. И не все были «чистыми творцами». Например, мой друг – чеченец Магомет Сулаев, которого я переводил, служил главным эпидемиологическим врачом Чечено-Ингушетии. Потом там стало две столицы, два президента, две армии и прорва руководителей, а вот осталась ли такая эпидемиология? — сомневаюсь. В Румынии в те годы было 2 тысячи писателей на 20 миллионов населения, а в Исландии — 510 членов Союза писателей на 350000 с небольшим населения островной страны. Зачем такая прорва? – спрашивал я у Чванова? Думаю, что Румыния в ХХ веке не хотела духовно зависеть от Австро-Венгрии, Германии, СССР, а Исландия — желает остаться самобытной страной в ареале Великобритании.
Исландия по праву гордится своими литературными и культурными традициями. Современный исландский язык практически лишён иностранных заимствований, а среднестатистический исландец помнит наизусть огромное количество стихотворных строф. Исландцев не зря называют самым читающим народом в мире: в стране с населением 364 000 человек, согласно статистике, самый высокий на душу населения уровень грамотности, количество писателей и издаваемых в год книг.
По исландскому обычаю, в канун Рождества принято дарить книги друзьям и близким. Это время называют ”Рождественским книжным потопом», так как за две-три недели продаётся большая часть выпускаемой за год книжной продукции. Давняя традиция до сих пор является движущей силой книжной индустрии. Вот какие традиции нам надо перенимать, а не считать количество писателей в Китае: у каждой страны свои традиции и сверхзадачи на будущее. Все упомянутые выше страны и государства имели свою идею, чёткую культурную политику, в том числе, и в области Слова. Вот это и производит главный и естественный отбор писателей.
Опять повторю вопрос: сколько писателей нужно РФ? На мой аналитический взгляд, куда больше нынешних 8 тысяч. Почему? У нас бескрайняя, редконаселённая и плохо технологически освоенная страна. А книга – культурный продукт консервативный, проверенный, с текстом, не зависящим от интернета (когда во время ковида перешли учиться онлайн – моя студентка на ёлку в той же Свердловской области залезала, чтобы подключиться к зачёту). Второе важнейшее соображение: наша страна не только многонациональная и разноконфессиональная – она и многоязыкая, и сложная по культурно-историческому развитию. Это всё надо описать занимательно, глубоко — ярким писательским словом. Нам нужны писатели-переводчики, писатели-литературоведы, писатели-историки и просветители. Ну и наконец, в школах всё сильнее краеведческая составляющая. Значит, нужны профессиональные писатели – краеведы, летописцы, знатоки и певцы своего края, такие как образец подобного творчества – Михаил Пришвин с его «Журавлиной родиной», «Кащеевой цепью», «Государевой дорогой». Василий Белов написал выдающуюся книгу «Лад» — о северном укладе жизни, Виктор Астафьев – поэму в прозе – «Ода русскому огороду». Вот каких произведений остро не хватает сегодня! И автора за одну такую книгу надо смело принимать в Союз писателей, не дожидаясь, пока он вымучает третью книжку средних стихов и примется снова подавать документы в приёмную комиссию.
Но для этого, повторяю, надо иметь чёткую литературную политику и соответствующую времени материальную базу. А когда нет ни могучего издательства, каким был «Советский писатель» с 500 наименованием новинок разных жанров в год и весомыми гонорарами, когда нет современного и содержательного сайта, о какой целенаправленной политике и воспитании достойной смены можно говорить? Количество – не бюрократическая разнарядка и завораживающий показатель, а итог вдумчивой коллективной работы.
Убеждённо повторяю: писателей сегодня в России, ведущей СВО (надо расширять фронтовой призыв!) и яростную когнитивную войну, решающей важные идейно-патриотические задачи, – мало! Но нужны не абстрактно лучшие, а – настоящие мастера слова.
«Российский писатель»