Раздался телефонный звонок, затем стих и повторился вновь. И снова — в третий раз! Что там, пожар что ли? Пришлось мастихин и руки оттереть от краски и посмотреть, кому я потребовался. Отец Александр, иерей. Значит, что-то с компом… Перезваниваю.

— Отец Александр, доброе утро. Звонили: занят был – картинку малевал на продажу.

— Извини, Викторыч, помощь твоя требуется: сейчас приедут ко мне в храм ревизию делать, а некому в ноутбук вбивать данные. Помощник мой неожиданно заболел. Можешь сейчас подойти? Именно сейчас и уже.

Конечно, я согласился. Как не помочь хорошему человеку?

Накинув на голову красную кепку, – хоть немного защиты от летнего солнца – не успел повернуть ключ в замке, закрывая дверь, а возле меня, пританцовывая, нарезает круги собакевич мой. Всегда так – будто вечность не кормленный. Хотя… у него это единственное развлечение – есть кашу, сваренную на куриных лапках и дроблённом зерне, спать в тенёчке да бегать по двору, преследуя ворон, которые иногда что-то роняют из клювов, а он, не будь дурак, подхватывает. Отчего, конечно, вороны всегда поднимают обиженный гвалт. Во дворе растёт большой дуб – это их база, с которой они обозревают все дворы с надеждой чего-нибудь стырить. Ко мне уже привыкли и не боятся – я их не шугаю, даже наоборот, зимой, когда всё под снегом, подкармливаю остатками каши собакевича. Ручными они не стали и на плечо мне не садятся, но деловито гуляют по двору в паре метров от меня. Осторожная птица: «доверяй, но проверяй» — всегда на стороже. Вороны те хотя бы одомашнились, а вот сороки… те пугливы и недоверчивы, хотя тоже не прочь зимой каши поклевать или сухого дроблёного зерна, что насыпаю обычно на деревянный ящик колонки, подающей мне воду в дом.

— Чего тебе, рыжая наглая морда? Только тебя покормил, а ты тут как тут. Жди обеда.

Пёс не молчит – пытается издавать какие-то звуки и копировать интонации, будто отвечает мне. Оно и понятно: кроме птиц, во дворе ему не с кем говорить, а мне обычно не до него. А лаять я ему запрещаю. Слушается, молчит. Но, бывает, вспомню, что он сам научился лапу подавать, тогда здороваемся, ручкуемся, так сказать.

Вышел из палисадника, а вокруг ни души. Ни-ко-го! Совсем. Улица пуста, и лишь ветерок чуть закручивает пыль придорожную. Но через пару пройдённых улиц появляются люди – сказывается близость к школе и магазинам. Мимо промчался мотоцикл с люлькой и остановился у строительного магазина. Лето – горячая пора для всех, это не только сады, огороды, но и ремонты. Пока тепло, надо успеть много дел переделать.

Сразу за школой – молельный дом, где по субботам и воскресеньям собирается паства отца Александра, и припаркованная в теньке «Лада Гранта», на которой он колесит по всей округе, по всем окрестным сёлам: соборование, причастие, панихиды, освящения и дела околоцерковные. И редкий день, когда отец Александр днём дома. Служение – это и суета, и ответственность. Каждый день через свою душу и сердце пропускать печали и радости людские, каждый день сопереживать и становиться и психологом, и философом, а где-то и помощником – он никогда не прочь засучить рукава и оказать посильную помощь. Как-то вместе с ним из машины выгружали мешок картошки для немощной старушки. Добрейшей души человек. Хотя, говорят: до принятия сана был редкостный драчун и «шумахер» — носился по селу на мотоцикле с люлькой, так что пыль столбом стояла.

Ну вот и пришли. Открываю вертушку на калитке палисадника перед молельным домом…

— Эй, красная шапочка!

Поворачиваюсь на голос. Из переулка выкатывается с тележкой Серёга. И видно, что от утренней печали его походка неровна. Штормит. Седые волосы взлохмачены, в сетчатой жилетке поверх голого тела о чём-то поёт смартфон. Он в шортах из старой джинсы непонятного цвета и… калошах. В летнюю жару!

— Красная шапочка… буду я тебя звать тебя теперь «Красной шапочкой»!

Смеётся хриплым пьяным голосом от шутки своей. Здороваемся за руку.

— Куда собрался с утра в штормящем виде?

— Ты же понимаешь, это – не алкоголь. Это – церемония общения с друзьями-товарищами, это – цемент нашего общества! Таким образом я всегда в теме…, — опять смеётся, скатываясь в застарелый кашель курильщика. – Благодаря этой церемонии… я всегда знаю, где мне свою копейку заработать и где что-нибудь полезное найти для дома. Под лежачий камень вода не течёт. Вот! А ты куда? К другану моему Саньку собрался?

— К отцу Александру я собрался. По делу.

— Не-еее-ет! Не могу я называть его «отцом». Мы же ровесники, вместе пили, дрались… да и дома у меня он не раз отсыпался. Мы – одинаковые с ним! Не-еее… «отцом Александром» Санька я называть не буду.

— Серёга, без обид, но вы не одинаковые! Были… может быть. Но теперь нет. Он, как по щелчку пальцев, бросил пить, курить и сквернословить. Воля и цель! Живёт семьей и её заботами, воспитывает детей. А ты? И по прошествии всех этих лет так и остался на той же остановке, где ваши пути разошлись… и пьёшь с утра пораньше, оправдывая «скрепность» пьянки для сообщества «Серёга и компания».

— Пойду дальше… труба зовёт, дела не ждут… «…мои друзья – хоть не в Болонии, зато не тащат из семьи, а гадость пьют – из экономии. Хоть поутру, но на свои…»

Пропел Серёга и покатился дальше, громыхая тележкой и продолжая напевать:

— «…Ой, Вань, глядикось – попугайчики. Нет, я ей-богу, закричу. А это кто в короткой маечке? Я, Вань, такую же хочу…»

— Викторыч, ты чего не заходишь?

Из храма в облачении вышел отец Александр — этакий «дядька Черномор» с окладистой тёмной бородой, которую уже тронула седина. Потомок рыбаков и казаков.

— Да, вот… с Серёгой говорил. С утра уже штормит.

— Жаль, Сергея. Хороший был парень. О таких говорят: «Мастер на все руки». Играл и пел в группе, но добрый слишком, безотказный. Вот эта безотказность его и губит.

Отец Александр, глядя Серёге вслед, тяжело вздыхает.

­— Ну заходим, заходим. Сейчас отец Михаил подъедет и начнём перепись.

Поднимаемся по ступенькам и входим.

— Располагайся, где тебе удобней, запускай ноутбук. Он сейчас с минуты на минуты будет здесь. Звонил. Едет с парома.

— Да вот здесь, на скамье, и присяду, видимо. Только – табурет нужен будет под ноут. Найдётся?

Не говоря ни слова, священник убежал и вернулся с табуретом.

Возле храма остановилась машина и через секунду хлопнула дверь и пискнула автосигнализация.

Отец Александр выскочил на встречу ревизору.

Прибывший священник сдержан и вежлив:

— Времени у нас мало, так что давайте, братья, приступим. Вы, — он обращается ко мне, — наберите в заголовок следующий текст: «акт о полной инвентаризации имущества Местной религиозной организации «Православный приход храма Святого праведного Иоанна Кронштадтского п. Мумра Астраханской области Астраханской Епархии Русской Православной Церкви Московский Патриархат», проведённой на основании приказа настоятеля …» и приступаем. Итак, отец Александр, начнём. Алтарь: «Престол 98х85х85 см., дерево, тканевое облачение, дата приобретения…»

Я едва за ними поспевал, но что делать?! Взялся за гуж – не говори, что не дюж. Только поспевай набирать да следить, чтоб в нужные ячейки таблицы вбивался текст. «Богослужебное Евангелие большое 43х30 см, ХПП Софрино… обтянуто красным бархатом с металлическими накладками под золото, с изображением Спасителя и евангелистов…», «Икона — «Воскресение Христово» 114х87см, дерево, грунтовка, акрил, поперечные шпонки, продольная лопина…

— Лопина?

— Да. Что вас смущает?

— Слово незнакомое.

— Чаще с нами общайтесь, — священник улыбнулся, — много новых слов узнаете. Продолжим: «…продольная лопина по всей иконе, отслоение и вспучивание краски… по бокам и снизу иконы, внизу иконы фрагментарная утрата лакокрасочного слоя, икона подверглась современной некачественной реставрации…»

Пролетевшие два часа мне показались вечностью. Но к моему счастью – работа сделана, и можно собираться обратно. От трапезы я отказался, сославшись на обилие неотложных дел. И, попрощавшись, вышел храма.

Кавалькада машин, только что съехавших с парома, пронеслась мимо меня, явно поспешая в соседнее село – Зюзино. Возле продуктового магазина беседовали люди, вероятно, делясь последними местными новостями, а возле аптеки две старушки жаловались на свои хвори. Около строительного магазина мужики грузили мешки цемента в кузов мотороллера «Муравей». Этакий современный, механический ослик, без которого, понятное дело, жизнь в селе будет сложна – ест мало, прост в уходе и готов к работе при любой погоде.

Я уже почти подходил к своему дому, как заприметил Серёгу, тянущего за собой тележку, нагруженную ржавыми кусками металла. Смартфон его молчал, а Серёга пел, хоть и был в роли бурлака на Волге: «…а мне не надо от тебя… любви, дарованной как милость, а мне не надо от тебя… всего того, что с нами не случилось… Наверно, выдумали мы… весну, когда шумела вьюга… наверно выдумали мы… от одиночества друг друга».

— А-ааа… красная шапочка, — завидев меня.

— Серёга, как ты можешь в такую жару пить? Здоровья не жалко?

— Видишь, сколько железяк набрал? Цыгане приедут, и будут деньги! Птичка по зёрнышку клюет и целый день сыта! Я как мышь – несу всё к себе в закрома. Всё сгодится.

Серёга был пьянее прежнего.

— Ну что, заработал денег? Да. Вот.

Серёга залез в карман жилетки и извлёк мятые казначейские билеты.

— Тебе дать? Мне не жалко! Будет день – будет пища…

— Нет, спасибо, Сергей. Лучше купи себе хорошей еды…

— Ха! Я сейчас пойду к матушке – она меня накормит. Правда, ругаться на меня будет. Я у неё как изверг какой-то. Всё пилит меня и пилит. Ругает с утра до вечера. Даже ко мне домой приходит поругаться. Представляешь? А я же её сын.

В пьяных глазах Серёги зажглась обида и выдавила пару скупых слёз.

— Она — моя мать, а я – её сын. И она меня, на чём свет стоит, ругает. Хорошо тебе – ты правильный. Хотя… Как говорят попы: на Земле нет праведников – все грешники. Может, мы в аду? Раз все здесь грешники. Что скажешь? Ха! Не знаешь! «Спроси меня, и я отвечу, но ты медлишь и молчишь. Я иду тебе навстречу – ты бежишь. Ты изгиб капризной сферы, я – лишь пешка на доске. Измеряем разной мерой, но живём в одной тоске» … дальше не помню. Раньше много помнил… А! Пошёл я.

«… Я не люблю себя, когда я трушу, досадно мне, когда невинных бьют. Я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более – когда в неё плюют…» — запел бурлак и покатил по пыльным улицам свою тележку, куда-то туда, за мой горизонт.

Поделиться: