В издательстве Р.В.Сорокина вышла в свет новая книга астраханской писательницы, члена Союза писателей России Марины Паренской «Негасимый свет». Рассказы, вошедшие в сборник, – о нашем непростом времени, в котором люди уже пятый год живут по законам СВО. Которые в одних пробуждают честь, совесть, благородство, милосердие, сострадание, а в других – эгоизм и лицемерие. К счастью, тех, для кого Россия – Родина, а не «эта страна», гораздо больше! Именно о них истории любви и мужества, рассказанные Мариной Паренской. Многие из этих историй уже знакомы читателям «Родного слова». Сегодняшнюю публикацию предваряет рецензия Романа Сорокина.

РОМАН СОРОКИН

ДВЕ РЕАЛЬНОСТИ

«Любовь и смерть — две реальности, которые определяли человеческое существование»

Роджер Желязны, «Творец сновидений».

Сборник рассказов «Негасимый свет» Марина Викторовна Паренская «Негасимый свет» подзаголовком определяет «Истории любви и мужества». Автор рассказывает нам 10 историй про то, как «здесь», и про то, как «там». Хотя те, кто делят настоящую ситуацию на «там» и «здесь», не просто неправы, они не понимают, что мы едины, мы одно целое, нас нельзя разделить на «этих» и «тех», на «здесь» и «там». Все описанные события происходят с нами, с нашими судьбами и жизнями, в нашей родной стране.

Рассказы написаны так, что читаются легко и на одном дыхании. Но приходится делать большие паузы между рассказами, потому что первые строки следующего рассказа начинают расплываться в глазах от непрошенных слёз, нахлынувших эмоций и переживаний за героев повествования. Надо остановиться, пережить историю внутри себя. Каждый рассказ пробуждает в душе наши лучшие чувства, заставляет задуматься над происходящим вокруг нас, бередит старые раны.

На мой взгляд, одной из центральных историй сборника «Негасимый свет» является рассказ «Иди за мной». В нём описывается трогательная и глубоко эмоциональная история матери Полины и сына Ивана. Рассказ начинается со сцены проводов сына:

«Провожая на Донбасс сына, Полина надела ему на шею крестик с иконкой Богородицы:

– Молись ей, Ванечка, я через неё твои молитвы услышу. Буду там с тобой всё время».

Сын уходит на СВО, потому что не сомневается, «что его место на фронте. Подписал контракт. Мать не отговаривала». Полина понимает, что так надо, она «сама учила сына самостоятельно принимать решения».

Ретроспективно автор описывает жизнь семьи до этого события. Полина, оставшись одна после смерти мужа, посвятила всю свою жизнь сыну. Марина Викторовна обращает внимание: «Мать была не частью сыновней жизни, а самой жизнью». Она не вышла замуж во второй раз, всегда поддерживала Ивана, даже в самые трудные моменты: реанимация в детстве, ЧП в школе.

Противопоставлением в рассказе являются темы любви и веры с одной стороны и военных действий – с другой.

Вера к Богу играет ключевую роль в жизни матери и сына. Молитва к Богородице – это нить, связывающая мать и сына через расстояние и смерть. Она выступает как акт веры и последняя надежда.

Контрастом к любви показаны ужасы войны, с которыми сталкивается Иван: мальчик без ноги; смертельно раненная девочка, лежащая рядом с убитой матерью; отчаянно мяукающий на пепелище котёнок, единственный оставшийся в живых из всех жильцов дома. Эти картины вызывают у главного героя ненависть к врагу, стремление к победе.

И ещё один ключевой мотив рассказа, идущий параллельно основному повествованию, – мотив дороги. Путь Ивана на войну, его долгий путь к своим после ранения. Это метафора жизненного пути, полного испытаний.

Рассказ наполнен глубокими эмоциями – от любви и надежды до страха и отчаяния, о том, как вера и материнская любовь могут стать источником силы в самые тёмные времена. Таким образом создается мощный эффект, позволяющий сопереживать героям и задумываться о значении семьи, веры и жертвы в условиях войны.

Прочитав эту книгу вы уже не сможете быть прежними, в душе останутся следы боли и радости, счастья и горя. Желаю, чтобы этот сборник прочитало как можно больше людей!

МАРИНА ПАРЕНСКАЯ

ЛУЧШАЯ РОЛЬ

Рассказ

День не заладился. Андрей поссорился по телефону с бывшей женой – они разбежались полтора года назад, перестав понимать друг друга. От постоянных колкостей их удерживал только Мишка, сын. Маленький человек, от которого так много зависело в их взрослых отношениях! Но телефонные оскорбления не мог остановить даже он. У Андрея было ощущение, что, когда он разговаривает с Ириной, между ними появляется хрупкое стекло, одно неловкое движение – и оно может треснуть, а то и вовсе разбиться. Он лавировал изо всех сил, чтобы не задеть стекло, не сказать чего-нибудь лишнего, но с бывшей трудно было угадать, что может стать лишним. А последствия телефонных ссор были жёсткими: Ирина запрещала видеться с сыном. Андрей не понимал этих манипуляций, но объяснить Ирине её неправоту было невозможно, потому что, бросив очередное оскорбление, она отключала телефон, чтобы последнее слово непременно осталось за ней.

Итак, Мишку он завтра не увидит. С этим настроением, которое он никак не смог переломить, он отыграл трёхчасовой спектакль. Играл плохо, куража не было, и после работы не избежал разговора с худруком.

– Что происходит? Ты как будто не в ТЮЗе работаешь, а в сельском клубе, – язвил Карамышев. – Да нет, зачем я коллег обижаю? Они выкладываются, чтобы зрителю угодить, а ты – нет. Что с настроением? Проблемы? А у кого их нет? Смотри, последнее предупреждение.

– Уже было, – вяло возразил Андрей.

– Что было? – не понял худрук.

– Последнее предупреждение. В прошлую субботу.

– А, даже так? – в голосе Карамышева прозвучала не знакомая Андрею интонация. – Тогда самое последнее. Не решишь проблемы – больше терпеть не буду.

Карамышев вышел, стремительно распахнув дверь, которая должна была хлопнуть, поставив восклицательный знак в их разговоре, но в последнюю минуту в нём победил рачительный хозяин, переживший недавний ремонт в театре, и он дверь придержал. Она мягко закрылась. Андрей, ожидавший громкого стука, смотрел на неё как заворожённый. Как бы научиться так же сдерживать себя, вовремя остановившись? Он усмехнулся: дожил до того, что уроки преподносит дверь!

В гримёрку заглянул коллега:

– Досталось от худрука? Он сегодня злой, Синельниковой тоже от него прилетело. Что сказал?

– Да ничего нового. Последнее предупреждение.

– Серьёзно! Ну ты давай, учти его замечания, а то…

– Ничего я учитывать не буду!

В Андрее вдруг взыграла утренняя обида и, неожиданно для самого себя, он выпалил:

– Я сам собирался уходить.

И вышел из гримёрки, оставив за спиной повисший в воздухе вопрос.

Шёл по улице и ругал себя: зачем ляпнул? Карамышеву, конечно, передадут его слова. А куда ему идти? И Карамышев, по сути, прав: играть Андрей стал плохо. Понятно, что очередь из артистов к театру не стоит, но худрук постарается найти ему замену, раз уже нашла коса на камень.

Объявление на заборе привлекло его внимание: обучение в школе больничных клоунов. Больничные клоуны? Любопытно. Интересно, как они работают? Попробовать? Нет, а что: на безрыбье, как говорится, и рак рыба. Андрей решительно набрал указанный в объявлении номер. На завтра его пригласили на собеседование.

…Девушка, которая задавала ему вопросы, была совсем молоденькой. Вопросы казались нелепыми. Ну не всё ли ей равно, почему у него плохое настроение? Что за бестактное любопытство, почему он расстался с женой? А уж до Мишки ей и совсем не должно быть дела, однако она попросила рассказать про сына. Что он любит? Из-за чего расстраивается и как Андрей его утешает?

– А вы с сыном дурачитесь?

Дурачатся ли они? Раньше да, бывало. Сейчас Мишке уже почти шесть, он серьёзный парень, из него так и сыплются бесконечные «почему», только успевай находить ответы.

– Не вспомните, как дурачились?

Вот вцепилась, далось ей это дурачество!

– Что, прямо показать?

– А можете?

Ну давай, наслаждайся. Сейчас тебе будет театр одного актёра. Актёра, которого почти что выставили за дверь.

Андрей вспомнил, как совсем маленький Мишка лежал с высокой температурой, не могли сбить. И он, пытаясь отвлечь сынишку, пел какую-то смешную припевку из своего детства, так мама утешала его самого:

– У собаки заболи, и у кошки заболи, а у сыночка заживи…

Самого Андрея в детстве это успокаивало, мамин голос убаюкивал, под его тихое журчание он засыпал. А Мишка, полыхая жаром, попросил:

– Не надо, чтобы у собаки. И у кошки не надо. Они хорошие.

И Андрей, чтобы как-то заболтать, заговорить Мишкину боль, начал изображать и кошку, и собаку, а потом и других зверей: лаял, выл, мяукал, собирался в клубок, вставал на четвереньки, махал воображаемым хвостом, умильно облизывался. Мишка, совсем ослабевший, тихо смеялся, а на лисице, которую Андрей заставил взять в зубы игрушечную мышку, заснул. И Андрей сидел, глядя на сына, и понимал, как сильно любит его, готовый в любой момент заново изображать зоопарк, и в какой-то момент поймал себя на том, что продумывает репризу со слоном – вот так надо повернуться, вот так помотать головой… Мишка выздоровел, и слона Андрей ему так и не показал. А сейчас оторвался.

Девушка смотрела с почти Мишкиным восторгом на Андреевы ужимки, прыжки, поклоны и повороты. Потом сказала:

– Вы подходите. Может, у вас получится.

– Да уж, наверное, получится. У меня всё же театральное училище за плечами, несколько лет работы в театре, – снисходительно сказал Андрей.

Девушка взглянула на него по-особому:

– Это, конечно, хорошо, только это не главное.

– Интересно. А что же тогда главное?

Много позже, вспоминая свой высокомерный, даже нравоучительный тон, он клял себя. А тогда именно с оттенком превосходства, ничуть не сомневаясь в том, что имеет на это право, уточнил:

– Интересно. А что же тогда главное?

– Сами поймёте, – без всякого вызова ответила девушка.

* * *

Компания собралась пёстрая. Рита, музыкант-неформат, так она представилась; Василиса, социальный работник; Лёха, весело сказавший, что он артист больших и малых театров, по специальности автомеханик; Николай, работавший когда-то звукорежиссёром на местном телевидении, и вот теперь Андрей.

– Придумай себе прозвище, – посоветовала Василиса. – Ну да, сценический псевдоним. И нам проще общаться, и нашим подопечным удобнее запоминать, мы же к ним по несколько раз приезжаем. Нас, кстати, зовут Крошка, Чмок, Ватрушка и Коробок. Так что давай в нашей стилистике.

– Да что-то в голову ничего не приходит, – смутился Андрей.

– Тебя что, никогда никак не дразнили? Ну во дворе там или в школе?

– В школе дразнили! – обрадованно вспомнил Андрей. – Шнурком! Длинный и худой был, поэтому.

– А что? Вполне, – засмеялась Василиса и весело обратилась к компании:

– Разрешите представить: Шнурок! Прошу любить и жаловать!

Ребята одобрительно зааплодировали.

– Вот, значит, теперь у меня будут такие аплодисменты, – подумал про себя Андрей.

Василиса будто услышала его мысли:

– Имей в виду, что настоящих оваций не будет. Это мы так, между собой. А выступаем не для славы. Да ты это сразу поймёшь.

Ну вот, опять «поймёшь»! Девушка на собеседовании тоже говорила об этом. Что он должен понять?

– Ты знаешь, с кем мы работаем? – спросила Василиса.

– Ну, можно догадаться. Больничные же клоуны, – пожал плечами Андрей.

– Ага. Но ты так буквально не воспринимай. Мы и в больницах, и в социальных центрах, а сейчас больше в пунктах временного размещения, знаешь, где эвакуированные или убежавшие от войны. Им медицинскую и психологическую помощь, конечно, оказывают, ну а мы стараемся вернуть им радость. Оказывается, это главное условие для выздоровления.

Андрей хотел возразить, что болезнь радостью не вылечишь, но вдруг вспомнил, как веселил Мишку, и он пошёл на поправку. Конечно, лекарства помогли, но, кто его знает, только ли они?..

– В общем, стараемся развеселить, смешим изо всех сил, подыгрываем друг другу, вовлекаем наших зрителей в действия, выкладываемся на двести процентов, чтобы вернуть их к жизни, – подытожила Василиса.

Слова про возвращение к жизни звучали совсем не пафосно.

– Выезжаем завтра в восемь, – прощаясь, сказала Василиса-Ватрушка. – Ты дома подыщи себе подходящий наряд. Сам понимаешь, это важно для образа. До завтра, Шнурок!

Весь вечер Андрей изобретал костюм под стать новому псевдониму. Позвонил другу, у которого забрал ботинки на три размера больше своих. Потом сбегал в магазин за краской для кожаной обуви, покрасил один ботинок в жёлтый, другой – в зелёный цвет. Нашёл старый джинсовый комбинезон, в котором когда-то делал дома ремонт, на комбинезоне осталось немало пятен от краски, как раз в тему. В целом образ получился прикольный, но как будто чего-то не хватало. Вдруг осенило: шнурки должны быть яркие! И разные! Но обувные магазины уже не работали. Где же взять? У Ирины могли быть, она любит цветные кроссовки. Позвонить? Эх, была не была!

– Шнурки? Есть розовые. Есть зелёные. Какие нужны? – вполне миролюбиво спросила бывшая.

– Если можешь, давай те и те, – обрадовался Андрей.

Он домчался на такси, купив по дороге ведёрко мороженого для сына.

Ирина встретила его у подъезда. Благосклонно приняла мороженое, отдала пакетик со шнурками, уточнив:

– Что, новая роль? Кого играешь?

– Клоуна! – не подумав, ответил Андрей. В ту же минуту внутри у него всё сжалось в ожидании язвительных слов Ирины. Но она почему-то промолчала.

* * *

Утром Андрей отправил эсэмэску Карамышеву, попросив на две недели отпуск за свой счёт.

Пёстрая компания уже сидела в автобусе. Ехали далеко за город, где на базе бывшего лагеря отдыха теперь жили беженцы. Ватрушка проводила инструкцию, как понял Андрей, больше для него. Однако сделала замечание и Николаю:

– Очень прошу тебя, Крошка, если по ходу действия надо падать, то падай первым, а мы после тебя. В прошлый раз я думала, ты мне ногу раздавишь.

– Прости, Ватрушечка, я не специально. Увлёкся! – басил Крошка, больше похожий на богатыря.

Наконец приехали. Переоделись в библиотеке, куда их привела, встретив, библиотекарь Анна Васильевна.

– Девочки налево, мальчики направо, – скомандовала Ватрушка.

Налево и направо в библиотеке означали стеллажи по обе стороны от стола. Андрей натягивал комбинезон в пятнах от краски на глазах у Тома Сойера, который, помнится, тоже пытался красить забор, а шнуровал ботинки под приглядом героини из книги «Жила-была старушка в зелёных башмаках», подивившись такому забавному совпадению. Василиса одобрительно оглядела всех.

– Ну, с богом!

Они не вошли, а ворвались в зал, где сидели дети и взрослые, совсем малышня и старики, и начали дурачиться, падать, что-то разыгрывать, и Андрей увлёкся и поймал тот самый кураж, которого так давно не хватало ему на сцене, и ему было весело, и, казалось, так же весело было всем, перед кем они сейчас только что не стояли на головах. Малышня заливалась смехом, встала в очередь за шариками, которые мастерски надувал Крошка. Рита-Чмок и Лёха-Коробок жеманно танцевали, натыкаясь на Шнурка, который намеренно оказывался на их пути, бесконечно завязывая то розовые, то зелёные шнурки. И посреди этого шумного весёлого бедлама Андрей поймал взгляд старой женщины, которая сидела, обречённо положив руки на колени, смотрела на них и никого не видела. В этом взгляде не было ни радости, ни горечи. В нём не было ничего. В тот же миг Андрей вспомнил слова Василисы про возвращение к жизни. Эта старая женщина, на вид самая обычная живая женщина, которую можно было потрогать, была неживой. Жизни не было ни в её сложенных руках, ни в коротко стриженных седых волосах, которые поддерживала пластмассовая гребёнка, – Андрей вспомнил такую же у своей бабушки, – ни в новом, чересчур ярком фланелевом халатике, ни в глазах, выцветших от времени и от слёз. Андрей словно споткнулся об этот невидящий взгляд, замер. Чмок и Коробок настойчиво приглашали его разделить их радость, он подал им руки и, превозмогая себя, стал кружиться с ними в танце, потом они расширили круг, собрав в него детей, рядом встал кто-то из взрослых. Потом они весело прощались, обещая вернуться. Повели детей за собой, чтобы те могли посидеть в кабине автобуса, побибикать от души, как предложила им Ватрушка.

Андрей удивился, как быстро Ватрушка переключалась на другое действие, как они все могли из пустяка сделать репризу: кем-то оброненное слово превращалось в смешное четверостишие, забавный жест оборачивался яркой пантомимой. Они умели творить, и делали это легко, зажигательно, мастерски.

– Ну, Шнурочек, с боевым крещением!

Василиса разлила по пластиковым стаканам сок.

– Молодец, справился. Не без помощи ребят, конечно, но на то мы и команда, чтобы помогать друг другу.

– Да ничего, он быстро взял себя в руки, – улыбнулась Рита-Чмок. – Смог включиться, так сказать, в процесс. Чуток растерялся, но для первого раза простительно. Все могут в первый раз растеряться, себя вспомните.

* * *

– А кто та женщина, ну, что сидела, не улыбалась? Вы что-нибудь про неё знаете? – решился наконец спросить Андрей.

Василиса сразу поняла, о ком речь.

– Баба Шура. Ей почти 90. Тут такое дело, понимаешь… Была уже в её жизни эвакуация, в 41-м. Она тогда совсем маленькой была, мать потеряла, та от поезда, что ли, отстала. И выросла в детдоме. Потом всё сложилось, замуж вышла, работала, но она уже и мужа, и сына похоронила, и внук пропал без вести на СВО, а теперь и родного дома не стало. В буквальном смысле: бомба упала, она чудом уцелела, жила в подвале вместе с другими. Анна Васильевна, библиотекарь, рассказывала нам про неё. Эта баба Шура ей сказала: «Опять я в эвакуации. Только возвращаться некуда и не к кому. А зачем тогда жить?» Вот она и не живёт по сути. Ты же видел её глаза…

– А вы никак? Ну, в смысле возвращения к жизни?

– Мы сюда уже, наверное, раз пять приезжали. С ней и психологи работают, они в этом лучше нас разбираются. Ну, видишь, пока не очень.

– А Димка оттаял, ты заметила? – вмешался в разговор Крошка. – Рисунки его на выставке видели? Цветы, пейзажи, а то сплошная чернота была.

Лёха-Коробок, по совместительству водитель, притормозил у обочины, выскочил из кабины и вернулся с букетами полевых ромашек:

– Девочки, это вам. Вместо аплодисментов.

Рита прижала букет к лицу, а Василиса сказала насмешливо:

– Ах, рыцарь! Спасибо тебе за этот веник!

Но было видно, что и ей приятно такое внимание.

Прощаясь у автобуса, Василиса напомнила:

– Завтра в другой центр поедем. Тоже беженцы, но там попроще, похоже, все ожили. Если новенькие не заехали. Да у нас всё равно задача та же: помогать пережить людям то, что до сих пор им не даёт покоя. Даже если они улыбаются. Так что дома придумывайте всякие репризы, завтра по дороге обсудим.

Андрей не шёл, а летел домой. Хотя устал, перенервничал и выложился на выступлении, но на душе было радостно, как после удачной премьеры. Может быть, от того, что он воочию видел результаты совместного творчества: дети развеселились, искренне смеялись, обнимали клоунов. Если бы не баба Шура… Воспоминание о старухе отозвалось болью в сердце. Что бы такое придумать, чтобы и её отпустила постоянная боль? Для этого надо разузнать о бабе Шуре побольше. Расспросить Анну Васильевну! Эх, не догадался сразу, а завтра ехать в другой центр. Так, но до ночи можно успеть, если на такси!

* * *

Анна Васильевна не могла скрыть удивления при виде Андрея:

– Что-то забыли? Или случилось что?

– Даже не знаю, как сказать. Ничего вроде не случилось, а вот не даёт покоя мне баба Шура. Когда увидел её… А как помочь, пока не придумал. Может, вы мне подскажете?

– Милый вы мой артист! Я не знаю. И никто не знает. Она не отзывается ни на что. Ест, ходит, гуляет автоматически. Погружена в себя. К ней здесь все очень хорошо относятся, не думайте. Но она ничего не хочет, ничего не ждёт. У неё не только добрых воспоминаний – каких-то личных вещей нет, понимаете? Ни альбома, ни фотографии, всё пропало, сгорело в доме. Кота убило на её глазах. У нас и дети так же переживали, у которых любимые игрушки остались там. Но дети справились, им новые игрушки подарили, придумали истории, что вот этот мишка – сын того, что дома остался. Про мишку – это я к примеру. Тут и куклы, и зайцы, и котята, и собаки… Психологи – молодцы. Дети легче адаптируются, что-то забывается, страх отступает. А баба Шура, как сама говорит, с той войны взрывы помнит, они у неё в душе живут, а не дорогие воспоминания. Вот что тяжело…

Андрей пытался увязать эти сведения со своими мыслями, что-то неуловимое, за что можно было бы зацепиться, мелькало в голове, когда слушал Анну Васильевну, но пока не получалось увидеть то важное, что могло стать выходом из положения.

Спасибо! – искренне поблагодарил он собеседницу. – Буду думать. Хочется ей помочь!

Анна Васильевна внимательно посмотрела на Андрея:

– Мне кажется, у вас может получиться. Вы искренний человек… Вернулись вот специально…

Попрощались.

Звонок Василисы застал Андрея по дороге домой:

– Придумал что-нибудь на завтра?

– Пока нет, – вернулся к повседневным заботам Андрей. – Вся ночь впереди!

– Ну тебе, может, и не надо придумывать. Лена сказала, что ты очень хорошо животных изображаешь…

– Какая Лена? – не сразу вспомнил Андрей.

– Ты к ней на собеседование приходил. В общем, завтра проведём карнавал животных. Слона порепетируй!

– Почему именно слона?

– Его удобно на верёвочке по улицам водить, – засмеялась Василиса.

– Хорошо, понял!

Андрей прислушался к себе. Давно у него не было такого состояния, когда понимаешь, что ты нужен, что от тебя зависит как минимум чьё-то хорошее настроение. Вот только баба Шура… Как отогреть её сердце?

* * *

За две недели было шесть выступлений, и к концу поездок у Андрея было ощущение, что он отработал по крайней мере год. Это была не усталость, а скорее переполненность чужим горем, которое затихало, когда перед теми, кто с этим горем столкнулся лицом к лицу, выступали клоуны. Как будто, веселя, Ватрушка, Чмок, Коробок, Крошка и Шнурок принимали на себя часть этого страшного груза. Объяснить это словами было невозможно, но осознание собственной причастности к тому, что переживалось другими людьми, было настолько ярким, что Андрей это чувствовал, казалось, даже кожей. Когда однажды на выступлении лопнул надутый шарик, Андрей первым сообразил, как это обернуть в шутку, увидев, что малыш в третьем ряду с ужасом прижался к матери, испугавшись громкого хлопка. Потом его находку стали использовать в репризах и другие ребята, а в тот раз на традиционном «разборе полётов», когда уже сидели в автобусе, Василиса устало сказала:

– Готовимся-готовимся, а всего не предусмотришь. То, что пережили они, для нас только теория.

Они заспорили про теорию и практику, про умение сопереживать, и именно тогда Андрей понял, что значит – представить себя на месте другого человека. Это вдруг стало так очевидно, что он с теплом подумал о бывшей жене, представив, что и ей больно и обидно, когда они разговаривают по телефону. Потом тряхнул головой, чтобы прийти в себя, ведь в автобусе говорили о переживаниях, вызванных другими обстоятельствами.

В понедельник опять предстояла поездка в тот центр, где у Андрея была премьера. Где жила баба Шура. Ехали туда с программой про животных, и, когда обсуждали, кто кого станет изображать, Андрею достался кот.

Кот по имени Шнурок. Забавно. Они продумали реплики, общую канву действий.

– А там как пойдёт, – подытожила Василиса. – Внимательно слушаем друг друга, следим за реакцией зрителей! Помните, что мы особый театр.

– Мы – театр? Какой? – усмехнулся Андрей.

– Театр быстрого реагирования, – серьёзно ответила Василиса.

* * *

Дети хохотали, взрослые сдержанно улыбались при виде их «зверинца». Крошка, которому Андрей передарил свою роль слона, подсказав некоторые особенности слоновьего поведения, так вжился в этот образ, что дети закрыли лица руками, когда «слон» собрался брызгать на них, набирая «хоботом» воду из воображаемого ведра. Баба Шура, как всегда безучастная, сидела в стороне. И вдруг Андрей, вспомнив рассказ Анны Васильевны про убитого на глазах у бабушки кота, свернулся клубком у ног старой женщины. Он не знал, каким был питомец бабы Шуры, но его кот очень любил свою хозяйку и собирался быть с ней до конца жизни, и готов был закрыть собой её от бомб, от холода, от одиночества, невзгод и переживаний. Шнурок не сразу понял, что произошло, когда ощутил на своей голове руку бабы Шуры. Она гладила его по голове. Он прижался к этой шершавой ладони щекой и, продолжая играть роль, замурлыкал и почувствовал, как что-то капнуло на голову. Баба Шура плакала. Льдинки в старом сердце растаяли, и полились целительные слёзы. Андрей уткнулся лицом в её ладони, сам еле сдерживаясь от подступивших слёз. Похоже, что и Крошка, игравший слона, и замечательно вертлявая мартышка Чмок, и Коробок в роли попугая, и гусыня Ватрушка забыли, что они артисты из удивительного Театра быстрого реагирования. Но наконец вспомнили, и по залу полетели смешные реплики, дети встали паровозиком, и в зале опять началась весёлая неразбериха, позволившая Андрею прийти в себя. Баба Шура улыбалась! Баба. Шура. Улыбалась.

И кот Шнурок без устали вилял хвостом, мурлыкал, сворачивался клубком и ласково заглядывал в лицо старухе, поддерживая её настроение, и понимал, что его хозяин сыграл сегодня свою лучшую роль.

Поделиться: