Глава первая. ПРИБЫТИЕ И ПЕРВОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ.

Июля 12 дня 1768 года.

Наконец-то я в Астрахани. После сорока трёх дней тряски в повозке, после бесконечных степей, где единственными встречными были калмыцкие кибитки да обозы с рыбой, я увидел с бархана низкие стены города, а за ними – бесчисленные мачты. Но не стану обманывать читателя: Астрахань встретила меня не благоуханием восточных садов, как описывал Олеарий, а запахом сырой рыбы, гнилой воды и дыма. Въезжая в предместья, я насчитал два десятка обгоревших остовов домов – напоминание о пожаре 1767 года, который, как говорят, уничтожил половину города.

Мой провожатый, татарин по имени Абдулла, равнодушно махнул рукой:

– Было пепелище. Будет новый город. Наш губернатор Бекетов план прислал из Петербурга.

План – это хорошо, но пока что я вижу груды битого кирпича, заплывшие грязью улицы и деревянные лачуги, слепленные на скорую руку. Гмелин, чьи записки я изучал ещё в Тюбингене, писал об Астрахани с надеждой. Он называл её «главой преславной провинции». Но надежда учёного – одно, а грязь под ногами – другое.

Меня поселили в доме армянского купца Григория Садыкова, неподалёку от армянского базара. Хозяин любезен, но дом тесен. Из окна виден канал, который здешние инженеры прорыли от Волги до Кутума. Григорий говорит, что на него ушло сто тысяч рублей – неслыханная сумма! – но вода в канале солёная и стоячая, по утрам от неё поднимается туман, от которого ломит кости. Я уже дважды кашлял кровью.

Но довольно жалоб. Я прибыл сюда по поручению Академии наук – изучать природу трёх царств: рыб, птиц и трав, а также нравы народов, населяющих сие удивительное место. Если верить Гмелину, Астрахань – это ворота в Персию, Индию и Хиву. Я надеялся увидеть караваны с шёлком, пряностями и жемчугом. Вместо этого я вижу осетровые бочки и вяленую воблу.

Вечером я попытался пройтись до Кремля. У Вознесенских ворот меня остановил караул – солдат с ружьём, одетый в старый мундир времён Анны Иоанновны. Он долго рассматривал мою академическую грамоту, потом позвал унтера. Тот, покосившись на меня, буркнул:

– Чужой? Из немцев? Проходи, но после девяти часов не гуляй. Татарская слобода ночью неспокойна.

Я вошёл в Белый город. О, сколь печальное зрелище! Когда-то здесь были каменные лавки, гостиный двор, церкви. Ныне – пустыри, заросшие полынью, и стены с выбитыми зубцами. Только собор в Кремле, построенный митрополитом Самсоном в 1696 году, стоит невредимым – его золотые купола горят в закатном солнце так, что больно глазам. Я снял шляпу. В этой земле, где всё рушится и горит, вера остаётся единственным камнем, который не берёт огонь.

Глава вторая. О КРАСНОМ ЯРЕ И ВОДОЛАЗАХ.

Июля 15 дня.

Сегодня я предпринял поездку в Красный Яр. Это местечко в тридцати верстах от Астрахани, на протоке Бузан. Гмелин пишет, что здесь живут «красноярские казаки» – пятьдесят молодых людей, которые получают по тринадцати рублей в год и должны содержать лошадь, ружьё, лук и стрелы. Я ожидал увидеть воинов, но нашёл бедняков, пашущих землю и сажающих лук. Да-да, именно лук репчатый – здешнюю гордость. Луковицы здесь вырастают величиной в два мужских кулака. Женщины продают их на базаре, а выручку отдают дочерям на украшения. Обычай странный, но трогательный.

Гораздо более поразило меня другое. На учугах – так здесь называют рыбные загородки – я увидел водолазов. Это люди, которые опускаются на дно Волги, чтобы чинить сваи. Гмелин описывает их труд как адский. Я стал свидетелем собственными глазами.

Перед погружением водолаз – молодой калмык лет двадцати пяти – выпил стакан водки (около четырёх унций), вошёл в жаркую баню, где пробыл с полчаса, потом накинул шубу и вышел к лодке. Там он разделся догола, перекрестился трижды и… исчез в мутной волжской воде. Я засёк время. Через пять минут и сорок секунд он показался на поверхности – синий, дрожащий, с кровью из носа. Его товарищи вытащили его в лодку и потащили обратно в баню.

Спросив у приказчика, много ли водолазы получают, я услышал: «Рублей двадцать в год, а иным и больше, если с рыбой повезёт». И это за то, что каждый из них едва ли доживает до тридцати пяти лет. Гмелин прав: ни один водолаз не выдерживает более десяти лет такой работы. Трое из четверых умирают от водянки или ломоты в костях. Я записал в свой журнал: «Цена осетровой бочки – человеческая жизнь. И никто не считает это грехом».

Вечером я сидел на берегу Бузана. Вода здесь чёрная, тихая, пахнет серой. Мимо проплыла лодка, полная татарских женщин – они пели что-то протяжное и горькое. Мой переводчик сказал, что это песня о жене, чей муж утонул в море. Я подумал: в Астрахани все песни – о воде. О том, как она кормит, и о том, как она убивает.

Глава третья. ЗНАКОМСТВО С ИНДЕЙСКИМ КУПЦОМ.

Июля 20 дня.

Сегодня судьба подарила мне встречу, которую я не смел и надеяться. На армянском базаре, среди шума и гама, мой взгляд упал на человека в белых одеждах и тюрбане, который сидел на корточках перед грудой ярких коробок. Это был индус – первый, кого я видел вживую. Гмелин упоминает индейцев в Астрахани, но не описывает их подробно. Я решил исправить это упущение.

Его звали Джанардан Гупта. Он родом из Сурата, что на западном берегу Индии, и вот уже двенадцать лет торгует в Астрахани красками, пряностями и сандаловым деревом. Русский язык он знает плохо, но по-персидски говорит свободно – на нём мы и объяснялись.

Джанардан пригласил меня в свою лавку, которая оказалась не лавкой, а настоящим складом чудес. Там были ящики с индиго – синим, как ночное небо; мешки с куркумой, от которой руки желтеют на неделю; чёрный перец с Малабарского берега; кардамон, корица, гвоздика. Но более всего меня поразили два сосуда: один с камфарой, другой – с мускусом. Запах стоял такой, что кружилась голова.

– Откуда мускус? – спросил я.

– Из Тибета, – ответил Джанардан. – Кабарга. У нас в Сурате такого нет. Русские купцы привозят через Бухару. Дорого. Очень дорого.

Он показал мне образцы шелка – персидского, бухарского, собственного индийского. Последний был тоньше паутины, и когда я поднёс его к свету, он казался прозрачным, как вода.

Я спросил, как он попал в Астрахань. Джанардан усмехнулся:

– Отец послал. Сказал: «Иди, Джанардан, там русские платят золотом, а не медью». Я пошёл. Сначала был в Астрахани год. Потом ещё год. Потом женился на армянке. Теперь я здесь навсегда.

Он показал мне свой идольский храм – небольшую комнату посреди гостиного двора, где на каменном возвышении стояла фигура Шивы с четырьмя руками, раскрашенная красным и синим. Перед ней тлели благовония. Джанардан каждое утро совершает омовение и молится, повернувшись лицом к востоку. Русские власти не мешают, но и не заходят сюда.

– Ваш поп – батюшка, – сказал он, – называет это дьявольщиной. А я говорю: у каждого свой бог. Мой бог пляшет и разрушает, чтобы создать новое. Разве ваша Волга не делает то же самое?

Я не нашёлся, что ответить. Действительно, Волга каждый год разрушает берега и создаёт новые острова. В этом есть что-то языческое, первобытное.

Перед уходом я купил у Джанардана небольшой мешочек кардамона и горсть гвоздики – для образцов в академию. Он отказался брать деньги, сказав: «Ты учёный, ты пишешь книги. Напиши про меня, про нашу торговлю. Пусть в Германии знают, что индейцы тоже есть в России». Я обещал. И вот я пишу эти строки, выполняя обещание.

Глава четвёртая. РАЗГОВОР С ПОПОВНОЙ И ЕЁ ДОЧКОЙ.

Июля 25 дня.

Сегодняшний день начался с дождя – редкого, но благословенного. Воздух стал чище, и я решил пройтись по набережной Кутума, чтобы записать уровни воды. Там, у ветхой деревянной церкви Казанской Божьей Матери, я встретил двух женщин: одну пожилую, в чёрном платке, другую молодую, с русыми косами, уложенными вокруг головы наподобие короны.

Пожилая окликнула меня первой:

– Ты, слышь, немец? Али лекарь? Говорят, в городе учёный человек объявился.

Я поклонился и представился. Старуха назвалась Марфой Ильиничной, а молодую – своей дочерью Настасьей. Оказалось, что Марфа Ильинична – вдова попа, который служил в этой самой церкви до пожара. Муж её сгорел в 1767 году, спасая утварь.

– Схоронили мы его, – сказала она, крестясь, – на пепелище. Теперь новая церковь, а я каждый день хожу на могилу.

Мы разговорились. Я предложил зайти в ближайший питейный дом – выпить чаю, но Марфа Ильинична покачала головой:

– Негоже. Лучше ко мне. Тут рядом.

Их дом уцелел чудом – стоял на отшибе, окружённый старыми ивами. Внутри было чисто, пахло сушёной рыбой и лампадным маслом. На стенах – образа, в красном углу – лампада. Настасья молча подала мне квас и хлеб.

Марфа Ильинична оказалась говорливой. Она рассказала, что после смерти мужа живёт на подаяние да на огороде. Настасья помогает – шьёт, вышивает, продаёт рушники на базаре. Я спросил, почему девка не замужем. Старуха вздохнула:

– А кто возьмёт? Женихи все побиты на войнах али в кабаках пропадают. Казаки – пьяницы. Купцы – жиды, у них свои невесты. Татарин не возьмёт – вера не та. Вот и сидит, пятый год в девках.

Настасья покраснела и вышла из горницы. Я почувствовал неловкость. Марфа Ильинична, заметив это, переменила тему:

– Ты, учёный, скажи: отчего наш канал гниёт? Говорят, Бекетов хотел как лучше, а вышло – болото. По ночам туман такой, что кости ломит. Дочка моя кашляет по осени.

Я объяснил, как мог, про застойную воду, про солёную почву, про южный ветер, который пригоняет морскую сырость. Марфа Ильинична слушала внимательно, потом перекрестилась:

– Господь с ним, с каналом. Мы уж как-нибудь. А ты приходи, если что. Может, полечишь Настасью. У неё грудь слабая.

Я обещал принести микстуру из солодкового корня – его здесь в изобилии.

Когда я уходил, Настасья стояла у калитки и смотрела на Волгу. Ветер раздувал её русые волосы. Она была красива той суровой, северной красотой, которая так редко встречается на юге. Я поклонился. Она кивнула, не оборачиваясь.

Вернувшись домой, я записал в дневнике: «Астрахань – это не только купцы и рыбаки. Это ещё и вдовы, и девки, и поповны, которые ждут непонятно чего. Может быть, они ждут, чтобы кто-то написал про них. Я напишу».

Глава пятая. КАЛМЫЦКИЙ ТАЙША И ЕГО ГОСТЕПРИИМСТВО.

Августа 3 дня.

Сегодня я совершил поездку в калмыцкую степь, что начинается сразу за восточными предместьями Астрахани. Меня пригласил тайша (князь) Убаши, племянник знаменитого хана Дондук-Даши, который кочует со своим улусом между Волгой и Яиком. Приглашение передал русский офицер, знакомый с моими работами: «Тайша хочет показать учёному человеку свои владения».

Мы выехали на рассвете. С нами были переводчик-татарин и два казака для охраны – в степи шалят киргиз-кайсаки. Ехали около четырёх часов. Степь казалась бесконечной: ковыль, полынь, редкие кусты тамариска, вдали – верблюды. Наконец показались кибитки – десятка два, не больше. Убаши кочует малым улусом, человек в двести.

Тайша встретил меня у своей кибитки – высокой, войлочной, украшенной узорами. Он был одет в синий халат, подпоясанный серебряным поясом, на голове – остроконечная шапка с красной кистью. Ему лет сорок, лицо широкое, скуластое, глаза узкие и умные. Он говорил по-калмыцки, переводчик переводил на татарский, я – на немецкий. Получалась забавная цепочка.

– Учёный человек – гость, – сказал Убаши. – Гостя надо кормить три дня. А потом смотреть, не обманул ли он хозяина.

Первый день я ел архи (молочную водку), кумыс и борцоки (жареное тесто). На второй день – шюлен (бараний суп) и дотур (колбасу из крови и потрохов). На третий день – хошуур (жареные пироги с мясом). Я честно всё пробовал, хотя желудок мой, привыкший к немецкому супу, бунтовал. Убаши смеялся:

– Ты хороший гость. Плохой гость не ест. Хороший гость ест, даже если не хочет.

После трапезы тайша показал мне своих лошадей – низкорослых, мохнатых, но выносливых. Калмыки не куют их – копыта сами твердеют в степи. Один жеребец, серый в яблоках, по кличке Бумба (что значит «толстый»), стоил, по словам Убаши, тридцать рублей – огромные деньги для кочевника.

Я спросил о набегах киргизов. Убаши помрачнел:

– В прошлом году увели сорок лошадей. Двух моих людей убили. Я жаловался русскому генералу в Астрахани. Он сказал: «Терпи». А я не хочу терпеть. Я хочу воевать. Но хан Дондук-Даши не велит – боится царского гнева.

Он рассказал мне, что калмыки теперь присягают русской царице и платят ясак лошадьми и скотом. Но в душе каждый тайша мечтает о свободе – как их предки, что пришли сюда из Джунгарии сто лет назад.

Под вечер Убаши позвал меня к себе в кибитку – пить чай. Калмыцкий чай – это кирпичный зелёный чай, сваренный с молоком, солью и жиром. На вкус – как солёный суп. Я выпил две пиалы, чтобы не обидеть хозяина.

– Ты учёный, – сказал Убаши. – Напиши в своей книге: калмыки не звери. У нас есть закон – Ясак. У нас есть вера – Будда. Мы не грабим на дорогах, как киргизы. Мы пасём скот и молимся. А русские говорят – «калмыки, воры». Неправда.

Я обещал написать правду. И вот я пишу: калмыки – народ суровый, но гостеприимный. Они держат слово, если ты держишь своё. А если обманешь – убьют и не поморщатся. В этой степи честь дороже золота.

Перед отъездом Убаши подарил мне пояс – серебряный, с бирюзой, и велел переводчику сказать:

– Приезжай ещё. Я покажу тебе молебен у нашего гелюнга (ламы). Ты не поймёшь, но посмотреть можно.

Я поклонился. В седло садился с трудом – после трёх дней калмыцкой еды живот мой напоминал барабан. Но сердце было легко.

Глава шестая. НАВОДНЕНИЕ И ЗАЯЧЬЯ ОХОТА.

Мая 2 дня 1769 года.

Я провёл в Астрахани почти год. Видел зиму, когда Волга замерзает так крепко, что по ней ездят с тяжёлыми возами. Видел, как в проруби тонут неосторожные – каждую зиму по нескольку человек. Но самое великое зрелище – весеннее наводнение. О нём я читал у Гмелина, но не верил до конца.

Двадцать пятого апреля Волга начала прибывать. Сперва вода стала мутной, потом сделалась совсем белой – старики говорят, это верная примета. К первому июня река вышла из берегов. Займище – низкая долина между Волгой и Ахтубой – превратилось в море. Там, где ещё вчера паслись коровы, сегодня плавали бревна и дохлые собаки.

Я нанял лодку и отправился смотреть на «заячью охоту», о которой пишет Гмелин. И действительно: на единственном возвышенном бугре, ещё не скрытом водой, собрались десятки зайцев. Они сидели на задних лапах и дрожали. Местные охотники подплывали к бугру на плоскодонках и брали зверьков голыми руками. Один мужик за час набрал полную лодку – штук тридцать. Я спросил: «Не жалко ли?» Он ответил: «А их жалеть? Они мою капусту летом жрут. А шкурка – пять копеек».

Мыши, спасаясь от воды, взбирались на кусты и деревья. Тут их подстерегали коршуны и чайки. Но самое удивительное я увидел, когда мой лодочник указал на большую рыбину, всплывшую у ствола ветлы. Это был сом – огромный, длиной в рост человека. Он ударил хвостом по дереву так сильно, что послышался глухой стук, и мыши посыпались вниз, прямо в разинутую пасть. Я вспомнил строки Гмелина: «Сомы играют в воде до тех пор, пока добыча упадёт, а потом хватают её жадной пастью». Теперь я видел это сам.

Вода стояла высокой до конца июня. Потом стала спадать. Когда наводнение кончилось, займище покрылось зеленью – травы выросли выше пояса. Калмыки пригнали свои стада. Началось лето.

Но не только звери страдают от воды. Гмелин верно подмечает, что наводнение делает западный берег бесплодным, а восточный – плодородным. Волга всё время стремится вправо, подмывает кручи. В Черном Яре, который я проезжал по пути в Астрахань, говорят, через тридцать лет крепость рухнет в реку. Татары когда-то перенесли свой город с западного берега на восточный. Русским тоже следовало бы подумать об этом, но они строят каменные стены там, где вода сильнее камня.

Один старый казак сказал мне: «Волга – не река, а живая душа. Она дышит, пьёт и ест. И никому не кланяется». Я записал эти слова в дневник. Потом подумал: вот она, русская вера. Не в попа, не в царя, а в реку, которая кормит и топит. И это, пожалуй, глубже любой теологии.

Глава седьмая. АСТРАХАНСКИЙ ПОРТ – ВОРОТА В ПЕРСИЮ.

Июня 15 дня 1769 года.

Сегодня я наконец-то увидел то, ради чего ехал в Астрахань. Григорий Садыков, мой армянский хозяин, сказал: «Пойдём на биржу. Там сегодня пришёл персидский караван». Мы отправились к Никольской пристани – сердцу астраханской торговли.

Порт поразил меня. Представьте: сотни судов – русские расшивы и беляны, персидские кяримы, бухарские плоскодонки, армянские насады. Мачты как лес. Грузчики – русские, татары, армяне, персы, индейцы – таскают тюки и бочки, кричат на десятке языков. В воздухе – запах рыбы, дёгтя, пряностей и пота.

Григорий провёл меня к причалу, где разгружали персидское судно. Хозяин груза – купец из Шемахи по имени Али-Муртаза – сидел на тюке с коврами и пил чай из медного чайника. Увидев меня, он прищурился:

– Франк? Англичанин?

– Немец. Учёный.

– Учёный? – он усмехнулся. – В Астрахани учёные не живут. Здесь живут торговцы.

Григорий объяснил, кто я. Али-Муртаза сменил гнев на милость и показал свой товар. Персидские ковры – тончайшей работы, с птицами и цветами; шёлк – белый, красный, голубой; сушёные фрукты – абрикосы, персики, дыни; фисташки; миндаль; и, наконец, жемчуг – мелкий, но ровный, как горох.

Я спросил, сколько стоит такой ковёр. Али-Муртаза назвал цену – восемьдесят рублей. Это годовой доход ремесленника. Григорий сказал, что в Петербурге тот же ковёр продадут за двести.

– Дорога, – пояснил он. – От Астрахани до Москвы – два месяца. От Москвы до Питера – ещё месяц. А на каждом затоне – поборы, мыт, пошлины. Кто платит? Купец. А кто платит потом? Покупатель.

Мы прошли на биржу – деревянное здание, где заключают сделки. Там я увидел индейца с красным пятном на лбу – последователя Брахмы; бухарца в огромной чалме; хивинца в полосатом халате; калмыка в овчинной шубе даже в жару. Все они торговались, спорили, хлопали по рукам.

Один русский купец, сибиряк, рассказал мне, что возит из Персии не только шёлк и ковры, но и краски – индиго, марену, шафран. А туда везёт русские кожи, железо и меха.

– Астрахань, – сказал он, – это ворота. В одну сторону – Россия. В другую – Персия, Хива, Бухара, Индия. Захочешь – в Китай через степь дойдёшь. Но опасно. Киргизы режут.

Гмелин мечтал, что Астрахань станет «преславным купеческим местом целого Востока». Теперь я понял, что она уже стала им. Но не каменными зданиями и не ровными улицами. А духом. Духом торга, который сильнее любого указа.

Вечером я сидел на берегу и смотрел, как закатное солнце красит Волгу в багрянец. По реке плыли суда – одни в Персию, другие обратно. Я подумал: вот она, настоящая дорога в Индию. Не сухим путём, через горы и пустыни, а водой – до Каспия, а там до самого Сурата. И всё, что нужно для этого – мир на море и добрые ветры. А ветры здесь, к сожалению, часто бывают злыми.

Глава восьмая. ТАТАРСКИЕ СЛОБОДЫ И ДРЕВНЯЯ ИСТОРИЯ.

Июня 28 дня.

Сегодня я наконец выбрался в слободу Царево – ту самую, которую татары называют Тиек. Гмелин пишет о ней кратко, но я решил осмотреть всё сам. Со мной пошёл Абдулла, мой провожатый, который оказался дальним родственником одного из старейшин.

Царево – это не одна деревня, а целое скопление слобод: Казанская (для татар из-под Казани), Агрыжанская (для потомков индейцев, смешавшихся с татарками), Бухарская и Гилянская. Всего – пятнадцать мечетей. Я насчитал больше сотни дворов. Дома деревянные, но крепкие, с резными наличниками. Улицы широкие – не то что в русской части Астрахани.

Старейшина Абдул-Вали принял меня у себя в доме. Ему лет семьдесят, борода седая, глаза острые. Он служил переводчиком при русском генерале во время персидского похода Петра Великого и до сих пор помнит царя.

– Пётр Алексеевич был суров, – сказал он. – Но справедлив. А нынешняя царица – Екатерина Алексеевна – ещё лучше. Она нам веру не трогает. А при Анне Иоанновне наши мечети ломали.

Я спросил про Емтурчея – последнего хана, который бежал от русских в Азов. Абдул-Вали покачал головой:

– Это было давно. При царе Иване Грозном. Емтурчей был глуп. Он думал, что степь спасёт его. А степь не спасает – она только кормит тех, кто умеет ждать. Русские умели ждать. Они догнали его у Белого озера, потом в Карабулате. Жён его взяли в плен. Четвёртая, Гиринна, в плену сына родила. Я видел этого сына – Яришта. Он умер стариком в Касимове. Без мести, без славы.

Старейшина показал мне старую книгу – «Таварих-и гузида» (Избранная история), где описано взятие Астрахани. Я не знаю персидского, но Абдул-Вали перевёл несколько строк. Там говорилось, что русские воеводы Вяземский и Пронский поступили с татарами милостиво: тех, кто присягнул, оставили жить в городе, чернь отослали в деревни, а пленников обменяли.

– Теперь мы платим в казну четыре тысячи рублей в год, – сказал Абдул-Вали. – И живём. У нас свой суд – татарская контора. Русские не лезут. Хлеб у нас свой, рыба своя. Чего ещё надо?

Я спросил про Агрыжанский двор – слободу индейско-татарских метисов. Абдул-Вали усмехнулся:

– Они ни то ни сё. Говорят по-татарски, а лица – как у индейцев. Тёмные, глаза большие. Хорошие торговцы. Но бедные. Родителей своих не помнят. Так и живут между.

Я пошёл в Агрыжанский двор. Действительно, лица у жителей были не татарские – более смуглые, с резкими чертами. Один старик, торговавший луком, сказал мне, что его дед пришёл из Индии. Ни имени, ни касты он не помнил. Только то, что дед был «из красного города» – может быть, из Агры (откуда и название). Я вспомнил Джанардана Гупту. Индия здесь, в Астрахани, растворилась в татарской крови, оставив только цвет кожи и несколько слов.

Вечером я сидел у мечети и слушал азан – призыв к молитве. Голос муэдзина был высоким и печальным. Я подумал: вот уже двести лет как Астрахань русская, а татары всё ещё поют на своём языке и кланяются в сторону Мекки. Империя не может запретить небо. Может быть, это и есть настоящая сила – не в пушках, а в том, кому ты молишься.

Глава девятая. РЫБНАЯ КОНТОРА, БЕЛУГИ И БАНК БЕКЕТОВА.

Июля 10 дня.

Я не был бы учёным, если бы не описал астраханское рыболовство. Гмелин уделяет ему много страниц, и я, грешным делом, думал, что он преувеличивает. Но нет. Рыба здесь – это всё. Хлеб, мясо, деньги, жизнь.

Меня свёл на промыслы знакомый купец – Тимофей Супонев, владелец трёх ватаг (так здесь называют рыболовецкие станции). Мы поехали на лодке вниз по Волге, к устьям. Вода стала мутной, берега – низкими, болотистыми. Через час показались учуги – загородки из свай, о которых я уже писал.

Супонев показал мне, как ловят белугу. Белуга – рыба чудовищная. Бывает длиной в пять сажен и весом до ста пудов. Её ловят на крючья, насаженные на живца. Когда белуга попадается, десять человек не могут вытащить её из воды – нужно особое приспособление, «подъёмный крюк».

– Одну такую, – сказал Супонев, – продают в Москву за полтораста рублей. Из её пузыря делают клей – самый лучший в Европе. Из спинки – балык. Из головы – уху. Ничего не пропадает.

Я спросил, много ли рыбы уходит за границу. Супонев назвал цифры, от которых у меня закружилась голова: только осетрины – до десяти тысяч пудов в год. Белужины – до пяти тысяч. Икру – бочками. Всё это везут в Персию, Турцию, даже в Голландию.

Но есть и другая рыба – частиковая. Сазаны, сомы, судаки, щуки. Её солят, вялят, коптят. Дешёвая рыба – для простого люда. Третьеклассная – «мелочная» – идёт на корм скоту или на удобрение.

Я спросил про рыбную контору – казённое учреждение, которое управляет промыслами. Супонев поморщился:

– Воровство одно. Приказчики крадут, ватажники крадут, водолазы крадут. Хорошо, что Бекетов теперь банк открыл. Купцы могут деньги взять под проценты – на новые лодки, на снасти. А то раньше только у ростовщиков, по сорок процентов в год.

Банк Бекетова – это новое слово в Астрахани. Губернатор, говорят, сам составлял устав. Деньги дают на десять лет, под шесть процентов. Залог – дом, лодка, товар. Купцы рады, но старые ростовщики злы. Один армянин, Шахназаров, сказал мне: «Банк губит честную торговлю. Раньше я знал, кому дать взаймы. А теперь любой бедняк идёт к казне и получает. А потом не отдаёт».

Я не стал спорить. Банки – дело новое даже в Европе. В России они появились только при царице Елизавете. Идея хорошая, но исполнение… Как часто бывает в России, исполнение хромает на обе ноги.

Тем не менее, я зашёл в банк – он помещается в каменном доме на Большой улице. Чисто, тихо, пахнет сургучом. Конторщик – молодой человек в очках – показал мне книги. Всё записано: кто, сколько, под какой залог. Похоже на правду. Но я помню слова Гмелина: «В Астрахани много обманов, и непростительные ошибки происходили при самом дворе».

Вернувшись домой, я задумался. Астрахань – город контрастов. Здесь рядом живут сказочное богатство и ужасная бедность. Рыба кормит всех, но никто не сыт по-настоящему. Канал стоил сто тысяч, но приносит только болотную лихорадку. Банк даёт надежду, но надежда часто обманывает.

Может быть, вся Россия такая? Я не знаю. Я только учёный. Моё дело – записывать и удивляться.

Глава десятая. ПРОЩАНИЕ С АСТРАХАНЬЮ. ПОСЛЕДНИЕ ЗАПИСИ.

Сентября 5 дня 1769 года.

Завтра я уезжаю. В Петербург, затем в Германию. Позади – год в Астрахани. Год лихорадок, грязи, удивления и надежды.

Я простился с Джанарданом Гуптой. Он подарил мне кусок настоящего индийского шёлка – для моей жены. На прощание сказал: «Ты напишешь книгу. Я умру. Но кусок шёлка останется. Это и есть правда».

Я простился с Марфой Ильиничной и Настасьей. Поповна оказалась больна чахоткой. Я оставил ей настойку солодкового корня и велел пить дважды в день. Она смотрела на меня такими глазами, что я поспешил уйти. Вдова перекрестила меня на дорогу.

Я простился с Убаши-тайшой. Он приезжал в Астрахань по делам – жаловаться на киргизов. Мы выпили кумыса на берегу. Он сказал: «Ты хороший человек. Когда выйдет твоя книга, пришли мне. Я не умею читать по-немецки, но гелюнг переведёт».

Я простился с Григорием Садыковым, моим хозяином. Он отказался брать плату за жильё: «Гость от Бога. Не гонись за деньгами». Я всё же оставил ему десять рублей – на свечи для его армянской церкви.

И, наконец, я в последний раз прошёлся по Астрахани. От Кремля до Безродной слободы. От Никольской пристани до армянского базара. Везде – та же грязь, тот же шум, те же лица. Но я уже не видел в них чужаков. Я видел людей. Таких же, как я, только говорящих на других языках и молящихся другим богам.

Что вывез я из Астрахани?

Во-первых, дневники. Сто шестьдесят три страницы мелким почерком. Во-вторых, образцы рыб – в спирту. В-третьих, гербарий – сотня трав. В-четвёртых, карту устьев Волги, которую я составлял три месяца. И, в-пятых, понимание.

Понимание того, что Россия – не Европа и не Азия. Россия – это Волга. Река, которая течёт ниоткуда в никуда и всё равно кормит полмира. И Астрахань – не город. Астрахань – это устье. Место, где кончается одна земля и начинается другая. Место встречи. Место торга. Место, где можно потерять всё или найти всё.

Гмелин закончил своё описание Астрахани словами: «Если б впредь лучше пользоваться умели, как теперь…» Я добавлю от себя: «Если б люди лучше понимали друг друга». Но это, наверное, слишком смело для простого учёного.

Завтра – в дорогу. Повозка уже у крыльца. Провожать меня вышли Григорий, Абдулла и две армянские старухи, которые крестились и шептали что-то по-своему. Я махнул рукой и сел.

Лошади тронули. Волга осталась позади.

Конец дневника.

ПОСЛЕСЛОВИЕ СОСТАВИТЕЛЯ.

Представленные записки доктора Георга Вагнера (1735–1772) были обнаружены в архиве Тюбингенского университета в 1881 году. Сам Вагнер скончался от чахотки через три года после возвращения из Астрахани, не успев завершить свой научный труд. Его дневники публикуются впервые в русском переводе.

Следует отметить, что Вагнер пользовался книгой Самуила Гмелина «Путешествие по России», вышедшей в Санкт-Петербурге на немецком языке в 1770–1774 годах. Все фактические сведения, включая описание водолазов, наводнений, рыболовства и исторических событий, подтверждаются текстом Гмелина. Личные имена и обстоятельства встреч, однако, принадлежат самому автору и должны рассматриваться как литературный вымысел, основанный на реальных наблюдениях.

Особую ценность представляют описания индийской, калмыцкой и татарской общин Астрахани, которые Гмелин лишь кратко упоминает. В этом отношении дневник Вагнера служит ценным дополнением к академическому труду его великого предшественника.

Поделиться: