В начале восьмидесятых мне пришлось поработать в Астраханском облздравотделе. Наш сектор занимался медицинской службой гражданской обороны. Работа была напряжённой, связана с разъездами по области, подготовкой и проведением учений, аппаратных совещаний и коллегий. Каждый инспектор сидел за своим столом, составлял бумаги. Соблюдалась тишина. Порядок контролировал наш начальник, находившийся в соседнем кабинете. Он периодически включал переговорный аппарат – чёрную коробочку, стоявшую у нас на подоконнике, слушал. О включении этого хитрого устройства мы узнавали по тихому щелчку. Все посторонние разговоры сразу прекращались. Но иногда мы шутили – клали на аппарат шапку или роняли его на пол. Начальник тут же заходил, а мы, повернувшись к самому возрастному инспектору, хором говорили: «Это Иван Иванович!»

Наши таинственные дела возбуждали интерес у других работников облздравотдела. Они заходили к нам посмотреть, послушать. Но мы строго следили за сохранением «государственных секретов».

Высокое окно нашего старинного здания звало во внешний мир, и мы часто поглядывали на него, отвлекаясь от скучных бумаг и казённых слов. Вот и сегодня пошёл ноябрьский, холодный дождь, промелькнули первые снежинки, потемнело. Сиротливое карканье вороны известило о наступлении неуютного времени, о тревожном ожидании преодоления непогоды и трудностей жизни. Стало грустно.

В отдел зашёл сосед – главный эпидемиолог Борис Фёдорович. Крепкий, розовощёкий, уверенный в себе – он всегда был полон оптимизма, решительности. Но сегодня и он задержал на окне посмирневший взгляд, задумчиво сказал:

– Какая беспокойная погода! Напомнила мне о странной командировке. Пожалуй, самое время вам рассказать. Не помешаю?

Борис Фёдорович присел, а мой сосед Игорь быстро надел шапку на зловредную коробочку. Все приготовились слушать.

– Так вот, – продолжил Борис Фёдорович, – год назад стояла такая же погода. Сидеть бы дома, но поступили сведения о неблагополучной эпидобстановке на севере области, и пришлось срочно туда выехать, чтобы разобраться на месте. Со мной поехал лаборант. Отправились мы в путь на стареньком синем «Москвиче». За рулём был Рафик, он и сейчас у нас работает. После трассы мы свернули на грунтовую дорогу и долго петляли по скучной серой равнине между холмов и лощин. И вот, как сегодня, вдруг потемнело небо, посыпал дождь, на дороге быстро появились лужи. Наш «Москвич» стало бросать из стороны в сторону, и вот на склоне холма он вдруг накренился на бок, переднее и заднее колёса с левой стороны оторвались от земли, машина зависла, как бы раздумывая – переворачиваться ли дальше по крутому склону. Но постояла так в раздумье и опустилась в прежнее положение. Удивительно, но в это мгновение смертельной опасности никто не издал ни звука. Заметили только, что за вершиной холма мелькнула белая, косматая борода – след от первой сырой метели. Мы стояли и не знали, что делать. Вокруг бескрайняя степь, распутица. Ехать дальше было опасно. Но тут, словно по чьей-то команде, раздвинулись тучи, прекратился дождь, а впереди над горизонтом выглянула бледная луна. Где-то недалеко залаяла собака.

Иван Иванович, чей стол находился напротив двери, зорко следил за коридором – не пройдёт ли начальство. Как человек многоопытный, заметил:

– И чего это вас понесло в дикую степь, да в такую погоду?

– А то ты не знаешь, Иван Иваныч! – ответил главный эпидемиолог. – Кто нас спрашивает? Приказано – мы под козырёк. Служба такая. Небось, сам круглосуточно контролировал график дежурств по облздравотделу, когда Брежнев на охоту в заповедник приезжал. Всех предупреждал – хозяин едет.

Все засмеялись, зная услужливый и обязательный характер Ивана Ивановича.

Увлечённый воспоминаниями, Борис Фёдорович продолжал свой рассказ:

– Мы осторожно спустились с холма и медленно поехали на собачий лай по узкой песчаной дороге. Впереди показалась кошара: дощатый сарай, навесы, ограда из жердей. Рядом стояла старая юрта, на крыше которой из жестяной трубы тянулась струйка дыма. Навстречу нам выбежали две лохматые собаки, злобно оскалив клыкастые пасти и захлебываясь от свирепого лая. Отодвинув полог юрты, выглянул пожилой казах в поношенном халате и чёрной безрукавке. Послышался окрик: «Абай, Ерлан, тыныш!»

Хозяин щурил морщинистое лицо, улыбался, с интересом оглядывал наш забрызганный «Москвич» и нежданных гостей. За ним показались детские любопытные головки. Чабан приветствовал: «Армысыздар, агалар! (Здоровья вам, уважаемые люди!) Кийз уйге! (заходите!)»

Мы вошли в полутёмное, круглое помещение, осмотрелись. Стены его состояли из деревянных рёбер, поддерживающих войлочные полотна и шкуры, местами висели ковры. Посредине стояла чугунная печь с трубой, выходящей за купол крыши. Рядом лежала горка сухих лепёшек кизяка. В глубине находился коротконогий стол, покрытый скатертью. Вдоль стен разместились лежанки. Дамир, так звали хозяина, вежливо выслушал рассказ о наших делах, но не расспрашивал и только понял одно, что я не просто эпидемиолог, а главный.

Он закивал головой, поклонился, показал на почётное место за столом напротив двери, приговаривая: «Главный, главный, понимаю». Потом, оглянувшись, позвал: «Алтынай, встречай гостей, главный приехал!»

Откуда-то вышла молодая девушка, стройная, как тростинка. Её пёстрое платье ниспадало до земли, тонкий стан охватывал вышитый камзол. Поражало лицо юной казашки – белое, будто светящееся, на котором чёрными опалами сияли умные глаза.

«Это моя доченька, Алтынай, что значит золотая луна», – гордо заявил отец. На это я заметил: «Ах, значит это ты, красавица, по степи гуляла и нам путь указала?»

Алтынай, смутившись, убежала по делам, а отец подтвердил: «Да, это точно. Алтынай любит одна гулять по степи. Я тоже, когда по степи ездил, бывало, на военный объект попадал. Меня к начальнику вели, допрос проводили, а я отвечал: «Моя степь, куда хочу, туда еду. Так ещё мой атасы (дед) завещал».

Алтынай принесла чашу с водой и полотенце. Мы умылись и сели за стол, скрючив ноги, каждый на указанное место. Меня усадили в центре, напротив двери. Подали кумыс в пиалах и баурсаки (выпечка из теста, обжаренная в масле). Женщины хлопотали у дастархана, Алтынай подливала кумыс, дети сидели отдельно, наблюдали. Завязался разговор. Я рассказал об опасном приключении, когда мы чуть не перевернулись и не погибли. Дамир зацокал языком, переглянулся с Алтынай и уверенно сказал: «Это же Сагаан Убгэн вас от беды уберег. Он сегодня рядом ходил. Вы и видели его белую бороду. Он добрым людям помогает».

«Вот оно что!» – подумал я и вспомнил всё, слышанное о Белом Старце. Относился я к историям и легендам о нём снисходительно, как к древнему фольклору и верованию. Смотрел на всё свысока, с позиций учения марксизма-ленинизма. Но вот сегодня, находясь на волосок от смерти, я был остро поставлен перед выбором – к кому обратиться, у кого просить помощи? И успел про себя только сказать: «Господи, помоги!» Может быть, Бог нас слышит через молитвы святого? Видимо, это Белый Старец за нас помолился и спас? Не зря в него верят все тюркские народы Великой Степи.

Иван Иванович, старый коммунист, слушающий религиозную пропаганду, на всякий случай предупредил:

– Всё это выдумки тёмного народа!

– Не торопись, Иван Иванович, – остановил его главный эпидемиолог. – Этому народу тысячи лет, и он вобрал в себя за все годы самое лучшее, ценное, проверенное. Брошенный в бескрайней степи на исходе сил, к кому он мог обратиться за помощью? Оставить бы тебя, просвещённого, посреди голой пустыни, ты или погибнешь через три дня, или молиться начнёшь. Не случайно кочевники, наблюдая белые туманы, метели, пыльные вихри, видели среди них призрак святого. Дети степи, они сливались с ней, берегли её. В ответ она защищала их, дарила им свои радости. Как же не почитать Белого Старца – хозяина этой земли, хранителя жизни и долголетия?

И продолжал:

– Сижу я на почетном месте, внимательно слушаю, а Дамир говорит: «Много веков назад один добрый человек своими подвигами за истинную веру достиг святости. После встречи с Буддой Шахъямуни он дал обет помогать добрым людям и животным, покровительствовать над кочевыми народами Великой Степи, быть хозяином земли, воды, времён года. Когда сайгаки собираются в кучу и стоят, опустив головы, трогать их нельзя. В это время они Сагаана Убгэна слушают. Он им что-то важное сообщает. Мы его уважаем, ему на отдельный столик лучший кусок мяса приносим. А раньше наш народ жертву Убгэну на горе Большое Богдо приносил».

Дамир сделал торжественное лицо, сказал: «Бас тарту», и ему передали на блюде варёную голову барана. Я с интересом ожидал – неужели они будут есть эту гадость? И тут хозяин передал блюдо с головой мне. Все внимательно за мной наблюдали. Я оторопел, понимая, что это обычай, знак уважения к гостю, но что мне с этим делать? Попытался поставить блюдо на стол, сразу же услышал: «Э, так нельзя!»

Рафик подсказал: «Надо съесть глаз и разделить голову на всех». Я посмотрел на баранью голову, лысую, жёлтую, с длинными ушами, закрытыми веками, будто бы задремавшую, и мне стало не по себе. Представилось, как буду выковыривать из неё глаз, а он будет осуждающе смотреть на меня, и я вздрогнул. Дети засмеялись, но хозяин строго наблюдал. Мне передали нож, а Рафик помогал, подсказывал: «Отрежьте и попробуйте кусочек. Вы теперь аксакал». Я последовал его совету, попробовал кусочек, затем отрезал ухо, глаз, язык, и всё передавал гостям, приговаривая, как шептал Рафик: «Чтобы лучше слышать, чтобы лучше видеть, чтобы лучше понимать…»

Щёку вырезал и передал Алтынай, чтобы краше была. Все одобрительно закивали, и блюдо пустили по кругу. Половину головы съели, а оставшуюся часть отдали хозяину. Подали бесбармак, стали есть его, выбирая руками мягкие кусочки баранины, запивая сорпой (наваристый суп-бульон). Постепенно насыщались, глаза у всех потеплели, заблестели. Дамир попросил Алтынай сыграть кюи Курмангазы. Она сняла со стены домбру, присела на ковёр перед гостями и заиграла. Всего две струны, а как они зазвучали в одинокой юрте среди предзимней, пустынной степи! Бархатные ноты набегали, толпились друг за другом, затем, резко ударяясь, подпрыгивали, будто скачущий конь и снова уплывали. Отец слушал, прикрыв глаза, а потом, когда дочь опустила домбру и прикрыла ладонью струны, заговорил: «Сагаан Убгэн посетил сегодня наше место, послал нам добрых гостей, благословил наш дастархан, насытил, угостил душевной музыкой. Слава ему! Пусть он и дальше спасает всех, как он сегодня спас наших гостей, избавляет от нездоровья, дарует многолетие, хорошую погоду, высокие травы, чистую воду, тучные, здоровые стада и всякое благополучие!» Прощаясь, он подарил мне красивый шапан (халат). Алтынай приготовила каждому кулёчки с баурсаками. Я спросил тогда её: «Кем хочешь стать, красавица? Чьи дорожки освещать будешь?»

Она заулыбалась и ответила: «Врачом хочу стать и освещать дорожки всем, кого по пути встречу».

Где ты теперь, золотая луна?

Борис Фёдорович подошёл к окну, стал смотреть на серое, моросящее небо, на сыреющее здание напротив, на редких, нахохлившихся прохожих, вздохнул и стал заканчивать свое повествование:

– Мы вышли из юрты. Надо было успеть добраться до противочумной станции, пока не наступили сумерки. Подошли собаки, они стали добрыми, ласковыми, заискивающе мигали, дожидаясь угощения. Дождь закончился, и его капли жемчужинами дрожали на веточках трав. Песчаная почва на дороге быстро впитывала влагу. Можно было ехать. Дамир сказал: «Сау болыныз!» (будьте здоровы, до свидания!), и все заулыбались, стали кланяться, махать руками. Дальше наша командировка прошла по плану, без приключений. Но я долго ещё размышлял о вере, о святости, о связи человека с природой и его предназначении. Теперь, когда я оказываюсь среди степи, чувствую её живое дыхание, ощущаю на себе пристальный взгляд хозяина земли, зорко следящего за соблюдением закона Создателя. И я догадываюсь – кто это.

Поделиться: