Астраханка Ирина Казанцева пишет стихи, прозу и пьесы. Её монопьеса «Москва – Крайний» вошла в лонг-лист международного конкурса современной драматургии «Время драмы» в номинации «Пьеса малого формата». Она неоднократно участвовала в различных семинарах и творческих мастерских, проводившихся Союзом писателей России и Ассоциацией писателей и издателей.

Жена до сих пор хранит письмо. Когда сын только родился, я как раз поехал туда квартиру получать. Когда закончил я училище, в 87-м, у нас оставался ещё месяц отпуска. Чтобы получить квартиру, я и ещё мой товарищ, мы решили, что сразу полетим на Байконур. Ума хватило. Палата. И мы полетели. Подошли к городу, а он закрытый. Мы подошли в два часа ночи. Аул. Мы ещё шесть километров прошли до города. Там КПП. Они говорят: «Пропуск». Мы говорим: «Какой пропуск? Мы приехали служить».

«Так вам через месяц приезжать. Вы чего приехали?». Ну, в общем, пропустили с грехом пополам. У нас предписание было туда. Пошли в гостиницу. Заходим. «Поселиться можно?» Пф-ф. «Тут живут те, кто космонавтов запускает». Она называется гостиницей. Нас не поселили. Мы на лавочке просидели с ним до утра.

И ума ж хватило утром идти к зам. начальника полигона по хозяйственной части. Мы пришли. И люди нас не прогоняли, что удивительно. Мы подошли, он спрашивает: «Чего приехали?» «Квартиры получать». Он говорит: «Два хитро—пых приехали с Ростова». А мы говорим: «Ну, как бы мы …, ну, сыну полтора месяца, а у него двое детей. И мы решили, что…» Он тогда на нас смотрел, смотрел… И говорит: «Ну, идите посидите в приемной». И знаешь, как-то это самое… Через пятнадцать минут он говорит: «Заходите». Заходим. Ему ключи дают, и мне ключи дают. А на них записка с адресом. И говорит: «Идите смотрите квартиры. Не понравится — приносите обратно. Пока для новых офицеров мы не распределяли квартиры вообще. И будут ли — непонятно. Но вы, как самые такие…»

Как раз старая часть города Ленинска под деревьями была. На одной улице в зелёном районе. Не в новом, там, где пески. Я получил отдельную квартиру. С одним ребёнком давали однушку. И он отдельную квартиру. А он двушку получил. У него двое детей. У него хата была получше. У меня балкон, у него лоджия. Я говорю: «Вот гад».

Время одиннадцать часов дня, мы — с квартирами. Заходим, а там касса аэрофлота. А мы тогда не знали, чтобы улететь с Ленинска, специальный борт летает. На него талончики дают в части. Мы заходим: «Нам билет». «Вы кто?» Короче, объяснила нам, что мы никто. И мы трое суток потом добирались домой.

А в письме что? В магазин я зашёл. Как там выглядел коммунизм? Это когда заходишь и смотришь на прилавок. И у тебя болит голова не о том, что купить, а хватит ли на всё это денег.

Пока я работал, мы толком в городе и не ходили. Это жены у нас бегали по магазинам. С коммунистическим снабжением. Я думаю, что там было больше, чем в Москве. Потому, что у меня мать, когда приехала в гости, я её завёл в магазин. И она минут 30 просто стояла. Просто человек встал и стоит. Она просто не могла понять, что вот это всё возможно.

Помнишь, были «Глобусовские» лече? Черешня, слива в закупорке — консервы в общем. Баночка стеклянная, а там помидорчики и огурчики. Были шоколадные конфеты, сыры несколько видов, сгущённое молоко, сгущённое какао, сгущённое кофе. А мясо такое, мясо сякое, куры. Кола! Когда, где бы, кроме Москвы, кола была в продаже? В стеклянных бутылках. И, чтобы она просто стояла? А там всё на стойке. Поэтому снабжение было просто суперское.

Когда приезжала французская делегация на четыре дня, торговали французской косметикой. Женщины балдели. Ну, представляешь, французские духи – двадцать пять рублей! Это ни о чём, по тем временам. Так они стоили больше сто рублей. «Шанель» — самая дешёвая была. Она стоила двадцать рублей. А был пузырёк с лилией, розовый, не помню, как называется, был больше и вкуснее.

Спиртного в городе не было вообще. Для того, чтобы спиртное найти, надо было ездить по этим аулам по казахским. Ну, или нам выдавали спирт. Технический. Но пился он хорошо. Немножко пах. И крепкий был. А там же жара большая. А зимой холодно. Зимой-то, спирт, ещё ладно, хорошо. А летом как его пить? Тяжело. И там все делали варево. С любым вареньем. Просто варишь спирт. Я там в первый раз такое увидел. Но там процесс такой: в кастрюлю наливаешь спирт и потом туда наливаешь варенье. Но, если ты хоть на секунду прозевал момент, то это всё дело взрывается. Я так и не научился варить толком. И перестал учиться, когда в третий раз побелил кухню. Потому что она взрывается не вот так: пф. А вот та-ак: пф-ф-ф! Я один раз побелил. Потом ещё раз попробовал. Потом ещё побелил. Третий раз, когда побелил, я сказал «нет». Я лучше буду пить чистый спирт. Но всё равно там было интересно. Там было видно, что история.

Детей знаешь сколько? Немерено. Там средний возраст города был двадцать пять лет. Все молодые офицеры там работают. Но для детворы там было всё: площадки были всякие, школ полно, садики. Врачи были какие шикарнейшие. С Москвы приезжали. И попасть можно было не так, как сейчас. Я помню у ребёнка заподозрилось что-то… А, рахит. У сына вот такие щёки: он съедал тарелку борща больше, чем я. И жена мне говорит: «У него рахит». И у ней бзик пошёл. У моего начальника отдела жена работала в больнице. Приехало человек десять медицинских светил с Москвы. Ну, кто в больнице лежит, кто смотреть кого-то и забрать в столицу, или на месте лечить. И вот я к нему пошёл, говорю: «Так и так, пылит уже жена 2 месяца. Рахит, рахит». Он говорит: «Завтра приходи». Пришёл и отправляю её к профессору. Примет. Ну, хватило ей одного раза. Она говорит: «Я пришла, еле его занесла. Говорю, что у ребёнка рахит». А у меня жена вот такая, худенькая. А сын с вот такими щеками. Он весил там: пф-ф. Доктор сразу посмотрел и говорит: «Девушка, это у вашего сына рахит»? Она говорит: «Да». «Вы знаете, рахит у вас, а не у него. Идите и не морочьте никому голову». По медицине там проблем не было в те годы.

Ну, у нас город находился в одном месте, а все части находились в степи. И там были железные дороги. Стояла куча поездов, как на вокзале. Каждый знал, где свой поезд. Подходишь. И у каждого своё время отправления. Вот у меня в часть поезд уходил в 7.52. Вот мы садились в немецкие вагоны с кондиционером и ехали. Час с лишним шёл поезд. Выспаться можно было. И обратно также. Если проспал – в часть ты уже толком не попадёшь. Потому, что она далековато. По степи кому ездить охота?

Пустыня красивая знаешь когда? Весной. Когда растут тюльпаны. Зрелище просто бесподобное. Песок и жёлтые тюльпаны. Передать невозможно вообще. Что удивительно, там же небо очень низко, где космодром, и ночью не видно. Совсем. Если свет потеряется в твоём обозрении, то ты будешь блуждать. Выйдешь за часть и заблудишься. Это 90 процентов. А там же зыбучие пески, пауков много. Фактически, можно погибнуть. Причём очень быстро. И холодно. Зимой, когда ветер дует, минус сорок. Там климат очень ужасный.

А зимой какое зрелище! Это вообще непередаваемая вещь. Когда вот эти все движки ракеты заработают, снег поднимается, и получается снежный шар. Света очень много и подсвечивается со всех сторон мощными прожекторами. И вот весь этот шар горит! Когда вот оттуда выходят ракеты, и получается прямо зрелище наишикарнейшее. Похоже на волшебную палочку, только перевёрнутую. Представляешь шар, весь искрящийся, как большая снежинка, и из середины выходит ракета… В какой-то момент получается, что она висит на этой сфере. Очень классно…

За это время было порядка пятнадцати военных и гражданских ракетных пусков. Я сидел в Аппаратной. Мы работали по телеметрии. Мне можно было находиться вообще в другом городе: нужна была только аппаратура. Моя аппаратная была как обычная квартира на двадцать комнат, пятиэтажное здание. Такая большая, с витражными окнами. По прямой до гагаринского старта было восемьсот метров. У меня видимость была, как на трибуне в первом ряду. Очень красиво. Классно…

И компьютер был. Ящик шестьдесят на два десять. И у меня сорок таких стояло. Это был компьютер. Мы записывали телеметрию: телевидение с космодрома. То есть то, что по ТВ показывают. Например, космонавтов. Это всё мы принимали. На плёночках. На магнитных обычных плёночках. И вот эти катушечки мы вставляли. На мониторе смотришь: пишется или не пишется; плёночка крутится или не крутится. Не дай бог, зажуётся. Там всё это было ещё в старорежимном времени. Кому расскажи, никто не поверит. И программы мы писали на перфокартах. На бумаге были только единичные цифры 0 и 1. Машина пробивала перфокарты команды и задачи. Цивилизации-то не было. Очень сложно, честно говоря.

Там же много частей было. Каждая за своё дело отвечает. В советское время было разумно сделано: каждый человек делал свою работу. Например, один болтик вставлял и гаечку. Другой начинал первый поворот делать. Следующий человек – второй. И так далее. Да ещё и с подстраховкой. Каждого человека, как минимум, двое страховали. Всё было грамотно сделано. Ракеты летали спокойно. Первый раз, конечно, страшно. Потому что звук уходит туда. А потом он идёт обратно. А ракета улетает. Но ощущение, что она падает. Были, конечно, случаи. Вот до нас, я в этой части не был, говорили, ракета из шахты вышла, на сорок метров поднялась и обратно зашла. То есть она вертикально выходит и, видно, сбой был. Она также вертикально в шахту упала. И все, кто там, а это целое подразделение было, всех похоронили. Засыпало песком. И всё. Конечно, страшная смерть.

«Буран» запускали. Представляешь, его всего один раз запускали в Советском Союзе! Мы поучаствовали! Молча. Пу-у-у. Полетел. Но со второго раза. Об этом, кстати, нигде не писали. Первый раз он не стартанул. Очень дружно все бежали в бомбоубежище. Потому что пуск прошёл. Отсчёт пошёл, что она полетела. А мы с окна смотрим, на низкий старт, где летают гражданские ракеты, а налево, в 6 километрах, она стоит. Мы же на аппаратуре смотрим: летит десять секунд, одиннадцать, пятнадцать. В окно смотрим, а она стоит. Потом тридцать секунд: полёт нормальный. А мы в окно смотрим — она стоит. А вот потом, когда уже сказали всем в бомбоубежище, быстро побежали. Я не видел, чтобы так профессора меня обгоняли на полной скорости. Потом запустили.

У нас часть основная была, как придворная. А вот смотровая площадка в части была. Они приезжали, смотрели. Койвисто, президент Финляндии был. Благодаря работе, видел «Пинк Флойд». Миттерана видел, президента Франции. Они на гражданские пуски приехали, с космонавтами. А мы, дураки: у Миттерана очки украли у нас в части. Как это могли умудриться, не знаю. И самое печальное, что «Пинк Флойд» просили разрешение сделать бесплатный концерт в Ленинске, но им не разрешили. Они просто пуск смотрели. Обычные мужики. Они же были не в оркестровых костюмах. Ну, не сказать, что кто-то как-то выделялся. Причёски иные. Видно, что иностранцы. Ну и так. И нас переодевали: мы форму снимали, ходили в гражданском. Потом развалилось всё это…

Наших я не считаю. О, Леонова видели. Всех космонавтов. Они же туда приезжают часто, когда пуски идут. Тренируют молодых космонавтов. А я их по фамилиям не запоминал. Почему я Леонова запомнил? Потому, что у жены бабушка приехала туда, и я её повёл, как обычно, показать магазин в городе. И он как раз по дорожке шёл куда-то. По своим делам. И она: «Ах! Леонов!»

Но вот как образец, что гражданский человек интересуется, бабушка говорила: «Сегодня где будет пуск?» Я говорю: «Ну, вот там». А она: «Во сколько?» Я называю, там, например, в 11 по Москве. Она табуреточку берёт, на балкон садится и смотрит. А там видимость километров сто, шикарная. Всё видно. Особенно, когда Буран запускали: в городе выключили свет. Весь город обесточили. И когда он взлетал, зрелище было… Классное.

Потом, когда Горбачёв пришёл, начали сокращать. И было глупое решение сокращать. Хотели убрать старых офицеров и оставить молодых. Но они предложили условие, как будто ты отслужил двадцать пять лет. И рванул с армии молодняк. А старые остались. Сами себя нарисовали. Тогда пришлось ехать в Пятигорск. Мы увольнялись как молодые офицеры, против высокого начальства. И нам, типа, забыли выдать такую бумажечку на получение квартиры по льготной очереди. А в город уже не попадёшь уже, была целая песня. Хорошо друг ещё два дня там сидел ждал, когда жена его с магазина уволится. Я всего один раз звонил ему домой из части, город же маленький. Незачем. Один раз. Тогда в Пятигорске я сидел четыре часа дома и вспомнил его телефон. В Ленинске. А как раньше? Это же не сейчас, сотовый взял и написал. Это я бежал на почту, они меня как-то соединяли, находили этот код города Ленинска. Он же закрытый город. Вспомнил, товарищу дозвонился. Он прислал эту бумажку, поехал в часть, наорал и ему тоже не дали. То есть всем не давали. А это такая бумажечка, как сейчас помню, такая маленькая. Гадина. И она даётся только в одном случае, в одном экземпляре, и дубликата нет. А без неё в Пятигорске меня послали, сказали: «Бумажки нет, иди отсюда». И когда он мне её выслал, я неделю ходил вокруг почты. Потому что могло письмо потеряться или промокнуть. И всё. Заслуженной квартиры не быть. А так дошло потом. Дождался. Квартиру получил через четыре года вместо трёх месяцев.

Но до сих пор захожу в Москве в аэропорт и вспоминаю. Как сейчас: людей много бегает, с сумками, с детьми. И тут объявляют рейс 565 Москва — Крайний. Посадка с такого-то. Ну, и идут отдельно одинаковые стриженные молодые люди, детвора, жёны и понятно, что какая-то военная группировка. А все в гражданском. И выстраиваются: ни бабушек, ни дедушек, ни грузин. Такие молодые и поджарые. И на нас все смотрят. Это не эмоции. Эмоциями ты ничего не решишь. Удача.

Вот опять жалею: вся квартира была обвешана фотографиями большого размера, а я их все оставил там. Потом пытался это самое, забрать. Бесполезно. Такие классные были фотографии из Аппаратной.

А жена всё хранит…