I. КАПЛЯ

Июнь 1740 года выдался в Петербурге душным. В каземате Петропавловской крепости воздух стоял тяжёлый, сырой, пропитанный запахом камня и мышиного помёта. Артемий Петрович Волынский сидел на топчане, укрыв ноги рогожей, и слушал, как где-то за стеной капает вода. Капли падали размеренно, с промежутком в удар сердца. Он считал их, чтобы не сойти с ума. Досчитал до тысячи и сбился. Девятнадцатого июня ему объявили приговор. Как «начинателя злого дела» приговорили к посажению на кол живым, предварительно вырезав язык. Через четыре дня императрица Анна Иоанновна смягчила наказание: Волынскому вместо посажения на кол назначили четвертование.

Окончательный приговор он выслушал стоя, не дрогнув, и только потом, оставшись один, сел на топчан и долго смотрел на свои руки. Руки были чистые. Он всегда следил за руками.

Сегодня – двадцать четвёртое, Рождество Иоанна Предтечи. Стражник поставил перед Волынским небольшую иконку, зажёг свечу. До казни оставалось три дня.

Он не боялся смерти. Он боялся забвения. За двадцать лет службы он сделал столько, что хватило бы на десять жизней: строил корабли, усмирял калмыков, открывал школы, чинил кремли, вёл переговоры с персами и индийцами. Он был губернатором в Астрахани и в Казани, кабинет-министром при императрице Анне. Он поднимался всё выше и выше – и вот теперь сидел на топчане, в рогоже, и ждал, когда его выведут на площадь.

Воспоминания приходили не по порядку. То лица, то голоса, то запахи. Вспомнилась Астрахань – жара, рыбный запах с Волги, белые стены кремля. И почему-то – старик в латаной рясе, с упрямыми глазами. Игумен Антоний.

Волынский давно не думал о нём. А теперь, в каземате, вспомнил отчётливо, до последней морщины на старом лице.

Игумен молча смотрел на него сквозь колеблющийся язычок тусклого пламени свечи.

Капли за стеной, отмеряющие последние мгновенья жизни, возвращали Волынского назад, в прошлое, к незаконченному спору.

II. СОЛЬ

Астрахань, весна 1722 года. Волынский был на вершине. Пётр Великий только что уехал, оставив после себя грандиозные планы: сделать город южными воротами империи, построить верфь, укрепить границы. Волынский должен был всё это осуществить. И он осуществлял. Днём он был в канцелярии, вечером – на верфи, ночью – за бумагами. Он спал по четыре часа и гордился этим. Он говорил себе: я делаю дело государево. Всё остальное – мелочи.

Одной из мелочей оказался игумен Антоний.

Иоанно-Предтеченский монастырь стоял за Кутумом, на Красном бугру. Волынский знал о нём мало. Монастырь как монастырь: каменная церковь, деревянные кельи, ограда. Монахи, человек двадцать. Соляные промыслы – небольшие, но доходные. Беспошлинное сгребание соли, дарованное ещё при государе Алексее Михайловиче. Волынский не интересовался монастырскими делами, пока они не начали мешать.

А мешать они начали весной 1722 года.

В Астрахань привезли провиант для Персидского похода. Соли не хватало – той, что шла на засолку мяса и рыбы для армии. Волынский велел своему человеку, приказному Яковлеву, собрать соль где можно. Яковлев был исполнительный, но нечистый на руку. Он поехал по окрестным промыслам, в том числе и на монастырские. Взял соль, не заплатив, – «по государеву делу». Монахи пытались возражать, но Яковлев показал им бумагу с губернаторской печатью. Бумага была настоящая, но сумма, указанная в ней, не соответствовала тому, что Яковлев взял. Разницу он положил себе в карман.

Игумен Антоний написал Волынскому письмо. Не жалобу – он был слишком горд для жалоб. Он просто сообщил: так, мол, и так, ваши люди взяли соль, денег не заплатили, а те, что заплатили, – меньше положенного. Прошу разобраться.

Волынский прочёл письмо и разозлился. Не на Яковлева – на игумена. Он не любил, когда ему указывали на непорядки. Он воспринимал это как личное оскорбление. Он сам вершил суд и расправу, сам решал, что хорошо и что плохо. А тут какой-то монах из захудалого монастыря учит его, губернатора, как вести дела.

– Позвать ко мне этого Антония, – велел он.

III. СПОР

Игумен приехал через два дня. Волынский принял его в канцелярии – большой комнате с низким потолком, где пахло чернилами и пылью. На стенах висели карты и указы, на столе лежали бумаги. Волынский сидел за столом, не поднимаясь навстречу.

Антоний вошёл – высокий, худой, в чёрной рясе, с седой бородой и умными, спокойными глазами. Поклонился.

– Садись, – сказал Волынский, указывая на стул.

Антоний сел. Он не выглядел ни испуганным, ни заискивающим. Это раздражало.

– Ты писал мне про соль, – начал Волынский, не отрываясь от бумаг. – Что это значит?

– То и значит, ваше превосходительство. Люди ваши взяли с монастырских промыслов соли больше, чем заплатили. Я прошу разобраться.

– А ты знаешь, на что шла эта соль? – Волынский поднял глаза. – На армию. На государево дело. Солдаты, которые идут в Персию, должны есть. Или ты хочешь, чтобы войско голодало?

– Не хочу, – спокойно ответил Антоний. – Но и того не хочу, чтобы воровали именем государевым. Если нужна соль – берите. Но платите, как положено. Или дайте бумагу, чтобы мы знали, что это не воровство, а реквизиция.

Волынский отложил перо.

– Ты, кажется, не понимаешь, с кем разговариваешь.

– Понимаю, ваше превосходительство. Вы губернатор. Вам дана власть. Но власть – не своеволие. Вы поставлены над нами, но не над законом.

– Закон? – Волынский усмехнулся. – Закон – это я. Пока я здесь губернатор, я решаю, что закон, а что нет. А ты – монах. Твоё дело – молиться. Не лезь в дела государственные.

Антоний чуть наклонил голову. В его глазах не было ни гнева, ни страха – только усталость человека, который много раз видел одно и то же.

– Ваше превосходительство, – сказал он тихо. – Я ведь тоже когда-то строил. Не верфь и не кремль – келью да церковь. Камень за камнем, брёвнышко за брёвнышком. И знаете, чему я тогда научился? Всякое строение держится не на камне, а на отвесе. Отвес – он маленький, вроде ничего не значит. А без него стена заваливается. Так и в делах человеческих. Законы да установления – это отвес. Без них всякое строение рухнет, сколь бы велико оно ни было.

Волынский поморщился.

– Ты меня учить вздумал? Я тебе вот что скажу: я могу закрыть твой монастырь. Завтра же. Напишу бумагу – и вас всех переведут в Спасо-Преображенский. А в стенах устроят лазарет. И никто не пикнет.

Антоний выдержал его взгляд.

– Можете. Власть у вас есть. Но только зачем?

– Затем, что вы мне мешаете. Вы сидите на земле, которая нужна городу. Вы собираете соль, которая нужна армии. И вы ещё смеете указывать мне, что я делаю не так.

– Мы не мешаем. Мы делаем то, что должны. А если вы закроете монастырь, вы не решите проблему. Вы просто уберёте того, кто говорит вам правду.

Волынский усмехнулся.

– Правду? Какую же?

Антоний помолчал. Потом заговорил – негромко, но так, что каждое слово падало в тишину канцелярии, как камень в воду.

– А вот какую. Вы думаете, что ваши великие дела оправдывают всё. Что можно взять чужое, потому что вы строите верфь. Что можно закрыть монастырь, потому что он вам мешает. Что можно прикрыть своего приказного, потому что он вам удобен. Но это не так, ваше превосходительство. Каждый грех – малый ли, большой ли – не исчезает. Он копится. Вы думаете, он растворяется в ваших добрых делах, как соль в воде. А он не растворяется. Он лежит на чаше весов. Каждая малость – своя крупинка. И однажды чаша перевесит. И тогда всё, что вы построили, рухнет. И похоронит вас под собой.

Волынский смотрел на него с холодным любопытством.

– Это ты мне грозишь? Судом Божиим?

– Не грожу. Предупреждаю. Вы умный человек, Артемий Петрович. Вы многое можете. Но вы не слышите никого, кроме себя. А это – грех. И он копится.

Волынский встал. Он был выше игумена на полголовы, и в гневе умел быть страшным. Но Антоний не отвёл глаз.

– Иди, – сказал Волынский. – Я подумаю.

Антоний поклонился и вышел. Уже у двери он обернулся.

– Ваше превосходительство. В обители нашей есть икона Иоанна Предтечи. Чтимая. Её ещё старец Александр принёс, когда монастырь только зачинался. Не велите её из церкви выносить. Что бы вы ни решили про монастырь – икону оставьте на месте. Люди к ней ходят.

Волынский ничего не ответил.

IV. ЗАКРЫТИЕ

Волынский думал недолго. Через месяц он подписал бумагу о закрытии монастыря. Официально – для нужд армии. Неофициально – потому что не терпел неподчинения.

Братию перевели в Спасо-Преображенский монастырь. Игумена Антония – туда же, но с понижением: простым иеромонахом, без права настоятельства. В стенах Иоанно-Предтеченского устроили гарнизонный лазарет.

Икону Иоанна Предтечи сняли с киота и поставили в чулан, за шкаф. Лампаду погасили. Об этом Волынскому не докладывали – сочли мелочью.

Он приехал в монастырь через неделю после закрытия. Ему хотелось увидеть дело рук своих. Лазарет уже работал: в кельях стояли койки, в церкви пахло лекарствами. Раненые – кто на костылях, кто с перевязанной головой – сидели во дворе. Солдаты Персидского похода.

Волынский прошёл по двору. Всё было как надо. Всё было под контролем.

У ворот его догнал старик – один из последних монахов, ещё не переведённых. Он стоял с узелком в руках и смотрел на Волынского без страха.

– Что тебе? – спросил Волынский.

– Икону бы вернуть, ваше превосходительство, – сказал старик. – Иоанна Предтечи. Она в чулане стоит, за шкафом. Негоже так.

Волынский поморщился.

– Икону? Какую икону?

– Чтимую. Её ещё старец Александр принёс. Ей люди молятся. Она чудотворная.

– Чудотворная, – повторил Волынский. – Ну так что ж. Будет время – вернут. Сейчас не до икон.

Он сел в коляску и уехал. Старик остался стоять у ворот с узелком в руках.

V. КОПИЛКА

Прошло два года. Волынский уехал из Астрахани в 1725 году – перевели в Казань. О монастыре он больше не думал. Были дела поважнее: Казань, потом Петербург, потом кабинет-министерство. Он поднимался всё выше и выше.

А в 1740 году всё рухнуло. Его обвинили в заговоре против императрицы, арестовали, пытали. Он сидел в каземате и ждал казни.

И вот теперь, за три дня до казни, он вспомнил слова игумена. «Каждый грех копится. Однажды чаша перевесит». Он тогда усмехнулся. А теперь думал: может, старик был прав? Может, и в самом деле есть чаша, и на ней лежат его грехи – те, что он считал мелочами? Взял соль у монастыря – мелочь. Закрыл монастырь – мелочь. Не наказал Яковлева – мелочь. Икону в чулан поставили – и вовсе не его дело. А мелочи копятся. И вот – перевесили.

Девятнадцатого июня ему объявили приговор. Двадцать седьмого – казнь.

VI. НОЧЬ РОЖДЕСТВА ИОАННА ПРЕДТЕЧИ

Ночью Волынскому не спалось. В каземате было душно. Он лежал на топчане и смотрел в потолок. За стеной капала вода.

И вдруг – не во сне, не наяву – он увидел комнату. Не каземат. Маленькую церковь с низким сводом, с потемневшим иконостасом. Пахло воском и ладаном. Перед аналоем стоял старик в латаной рясе. Игумен Антоний. Он был жив. Он смотрел на Волынского и молчал.

– Ты пришёл, – сказал Волынский. Голос его не слушался.

– Пришёл, – ответил Антоний. – Не я. Он.

Он показал рукой в сторону. Волынский обернулся.

В углу, у киота, стоял человек. Высокий, худой, в одежде из верблюжьего волоса, с чашей в руке. Лицо его было тёмным, как на старой иконе, но глаза – живые, строгие и печальные. Иоанн Предтеча.

Волынский хотел закричать, но не смог. Хотел убежать, но ноги не слушались. Он стоял и смотрел, как Предтеча поднимает чашу.

– Чаша сия, – сказал Предтеча. Голос его был тихий, но слышался отовсюду. – Ты наполнил её. Сам. До края.

Волынский опустил глаза. Чаша была полна. Он видел в ней соль. Много соли. Белой, как снег. И ещё что-то – тёмное, густое, как дёготь, – на самом дне. Это были не соль и не вода. Это были грехи.

– Я не знал, – прошептал Волынский.

– Знал, – сказал Предтеча. – Тебе говорили. Ты не слушал.

– Я делал великие дела. Я строил. Я защищал. Я…

– Ты строил и разрушал. Ты защищал и отнимал. Ты не слушал никого, кроме себя. И теперь чаша полна.

Волынский упал на колени.

– Что мне делать?

Предтеча молчал. Потом сказал:

– Ты уже ничего не сделаешь. Ты сделал всё. Теперь – поздно.

Он опустил чашу. Волынский смотрел, как тёмное, густое поднимается со дна, заволакивает белое, заливает край.

Волынский очнулся на топчане. Сердце колотилось. Лоб был мокрый от пота. За стеной капала вода.

Он лежал и смотрел в потолок. И вспоминал слова Антония: «Однажды чаша перевесит. И всё, что вы построили, рухнет. И похоронит вас под собой».

Так и вышло.

VII. КАЗНЬ

Двадцать седьмого июня 1740 года Артемия Петровича Волынского вывели на Сенную площадь. Он шёл твёрдо. Он не плакал и не просил пощады. Он поднялся на эшафот, оглядел толпу. Где-то там, в толпе, ему почудилось знакомое лицо – старик в латаной рясе. Но это был не старик. Это был камень. Просто камень.

Он опустился на колени. Положил голову на плаху. И закрыл глаза.

Последнее, что он увидел, – чашу. Полную соли. И тёмное, густое, как дёготь, на самом дне – оно поднималось, поднималось, и вот уже перелилось через край.

VIII. ЛАМПАДА

Игумен Антоний пережил его на год. Он умер в 1741 году, в Спасо-Преображенском монастыре, тихо, во сне. Его похоронили за оградой, на монастырском кладбище. На могиле поставили простой деревянный крест.

А монастырь Иоанна Предтечи вернули церкви в 1727 году – усилиями епископа Варлаама. Лазарет перевели. Братия вернулась. Икону вынули из чулана и поставили на прежнее место. Лампаду зажгли.

Лампада горит.

И не гаснет.

Справка

Городъ Астрахань. Іоанно-Предтеченскій заштатный (съ 1764 г.) необщежительный мужской монастырь въ самомъ городѣ (сообщеніе по р. Волгѣ или по Каспійскому морю), внѣ Бѣлаго города, на Ивановской улицѣ, за р. Кутумомъ. Основанъ въ 1688 г. на средства митрополита астраханскаго Савватія; въ 1723 г. упраздненъ и обращенъ въ лазаретъ; въ 1727 г. возстановленъ. Храмъ одинъ, каменный, во имя св. Іоанна Предтечи (построенъ въ 1697 году). Въ храмѣ находится особо чтимая икона св. Іоанна Предтечи. Съ 1884 года существуетъ церковно-приходская школа. Взамѣнъ слѣдующихъ изъ казны угодій монастырь получаетъ 285 руб. 69 коп. Игуменъ. Монаховъ 8, послушниковъ 15.

Денисовъ Л.И. Православные монастыри Россiйской имперiи. Полный списокъ. М: 1908

17 октября 2026 года

Санкт-Петербург