Давным-давно, в середине шестидесятых, это стихотворение Вознесенского, меня, 12-летнего, свело с ума. Не в буквальном смысле, конечно, но на долгие годы, лет до 30, я попал в тяжкую зависимость от остроугольной и колючей стихотворной эстетики этого сочинителя. Мне хотелось читать всё, что он пишет, я охотился за его книгами, выходившими с периодичностью примерно раз в два года. И у меня они были (и до сих пор есть) почти все. «Антимиры», «Ахиллесово сердце», «Тень звука», «Взгляд», «Выпусти птицу», «Дубовый лист виолончельный», «Соблазн» (здесь не весь список).
Первые две я нашёл в нашем огромном домашнем книжном шкафу, начало которому положил мой дед, а продолжила мама. Именно она, по образованию – горный инженер, по душе – человек очень неравнодушный к литературе и искусству, купила «Антимиры» и «Ахиллесово сердце». В одной из них и было стихотворение, с которого началось моё сумасшествие. Остальные «достали» (было такое советское словечко: ведь всё самое для нас ценное мы не покупали, а «доставали») частично – я, частично – мама, которая сочувствовала моей повёрнутости на Вознесенском и даже в чем-то разделяла её.
Однако со временем моё, мягко говоря, «увлечение» стало проходить. Одним из первых вселил в меня лёгкое сомнение в, так сказать, правильности «выбора» кузбасский поэт Михаил Небогатов. Я встретился с ним, когда мне было 19 лет. Он взял мою рукопись, заглянул в неё и задал вопрос: «Вознесенским увлекаетесь?» На что я, не без апломба, ответил: «Да!» Небогатов отложил мою рукопись и больше к ней не притронулся. Вместо чтения моих стихотворений он начал рассказывать мне, почему надо читать, не Вознесенского, а Твардовского и Рыленкова, и даже сказал, что состоит в переписке с ними, что для него было явным предметом гордости. Ушёл я от Небогатова в некотором раздражении, с нелучшими мыслями о нём. Хотя, конечно, уже очень давно я понял, что он был прав.
А окончательно уничтожил мою болезнь Вознесенским и даже можно сказать вывел меня из состояния «сумасшествия» Вадим Кожинов, с которым виделся и довольно подробно беседовал в восьмидесятые годы. Должен сказать, что ему разговор об этом поэте был не очень приятен, но я всё-таки влез со своей больной темой, пожаловался ему, что мне всё меньше нравится Вознесенский и спросил: «Почему он стал писать хуже?» На что Вадим Валерианович воскликнул: «Да что вы! Наоборот, он сегодня пишет намного лучше, а вам он нравится всё меньше. Вот и подумайте почему?» «Почему же?» – спросил я. «Да потому что вы начали понимать, что его стихи – разноцветные пустышки. И детская ваша увлечённость стала проходить».
Кстати, беседа с Вадимом Валериановичем происходила в одной из комнат его огромной квартиры, заполненной книгами, стоявшими на библиотечных полках. Если в доме моего детства книги стояли в книжном шкафу, потом в маминой квартире, куда они переехали – на прикрученных к стене полках, и на таких же полках стоят в моей сегодняшней квартире, то в квартире Кожинова они размещались на полках, кои в шестидесятые-семидесятые-восьмидесятые годы были во всех советских библиотеках. И по ходу беседы я отчётливо понял, что моя (тогда ещё – мамина) библиотека даже отдалённо не сравнится с кожиновской. Зато сидел я на том самом диванчике, на котором по легенде спал Николай Рубцов.
До сих пор благодарен Кожинову за то, что он излечил меня от детской увлечённости. Я бы и сам вылечился, но, скорее всего, на несколько лет позже. А теперь – то самое стихотворение, с которого началась моя болезнь. Надеюсь, вы не заразитесь…
МОНОЛОГ БИТНИКА
Лежу, бухой и эпохальный.
Постигаю Мичиган.
Как в губке, время набухает
В моих веснушчатых щеках.
В лице, лохматом, как берлога,
лежат озябшие зрачки.
Перебираю, как брелоки,
Прохожих, огоньки.
Ракетодромами гремя,
дождями атомными рея,
Плевало время на меня.
Плюю на время!
Политика? К чему валандаться?
Цивилизация душна.
Вхожу как в воду с аквалангом
В тебя, зелёная душа…
Мы — битники. Среди хулы
мы, как звериныши, волчата,
Скандалы, точно кандалы,
За нами с лязгом волочатся.
Когда магнитофоны ржут,
с опухшим носом скомороха,
Вы думали — я шут? Я — суд!
Я — Страшный суд. Молись, эпоха!
Мой демонизм — как динамит,
Созрев, тебя испепелит.