Что меня подкупает в наиболее литературно грамотных «российских писательницах»? Искренность. Они не кривят душой — отображают (даже вопреки интересам своей тусовки) свой (вернее, той же тусовки) взгляд на русский народ. Который, как известно, они за волосы желают вытащить из болота свинцовой мерзости русской жизни к свободе, к свету… Тянут, тянут — а он всё за свою болотину хватается. Не желает, значит. Такой уж народ.
Это уже Дуня Смирнова наглядно показала в фильме «Ко-ко-ко», где рафинированная либералка, которую играет Анна Михалкова, из чистой жалости пригрела хабалку-попутчицу на своей груди. Ввела в свой дом. И что? Надо сказать, та сразу же вычистила-выскребла этот дом. Накормила-напоила благодетелей. А потом замучила их своей любовью и благодарностью. Так замучила, что пришлось главной героине её подушкой душить. Такое вот внутреннее неприятие к народу случилось. Ибо этот народ не воспитаешь. Не восприимчив он к чистому-светлому. Потому как быдло.
Вот и Майя Кучерская в своей «Тёте Моте» ту же идею развивает. О видовом несоответствии, типа, не могут эльфы жить в согласии с орками. Ни духовно, ни физически. Не получается. Хотя стремятся. Как могут. Орки — и есть орки.
Для начала, кто такая Майя Кучерская. Это — эльф в чистом виде. Воздушная и непорочная. Слезливо-сентиментальная типа Яхиной. Но много образованнее. Она — целый профессор русской литературы в ВШЭ (Высшей Школе Экономики). В литературе она получила известность, как автор «Тёти Моти».
Её «наивную порнографию» либералы приводили в пример:
«В углу стоит высокий мужик. Неприятно голый. Улыбается чуть смущённо. Но видно плохо — лицо его прячется в тени, зато на длинную сардельку падает слабый свет из окна. Сарделька свесилась, но насторожилась — и ждёт, ждёт её, свою Тётю. Она читала книжки, смотрела фильмы: этот отросток нужно будет трогать, мять, гладить, может быть, даже, о господи, лизать языком. Тогда он оживёт, обрадуется, засмеётся, мягкая спинка упруго распрямится, отвердеет, сарделька почувствует себя молодцом, добрым молодцем, бодро скачущим по полям, по лесам, к красной девице в терем.»
Это о невозможности и физиологических отношений духовных эльфов и бездуховных орков. Из серии «свинцовой мерзости русской жизни».
Майя преподает русскую классическую литературу в ВШЭ. Правда, несколько своеобразно:
«Она пересмотрела свои взгляды, потому что «это ведь та самая литература, которая дискредитировала себя. Ей присягали, её цитировали те, кто сейчас убивает Украину. Она никого не остановила. Тем более не станем читать эту пафосную муть».Это она от имени своих учеников говорит, которые давно уже не знают фамилии героев Лермонтова. Или Гончарова. Или Островского. Но зато прекрасно знают Петрушевскую, Быкова, Сорокина.
«Быть может, потому, что Владимир Сорокин рушит иерархии, показывает, что вся эта русская классика, которой пичкала злая училка, это не средоточие ха! поведенческих или там моральных ценностей, не незыблемая скала, а — черепки, обломки, стариковский окаменевший кал, можно играть этим всем в футбол, гандбол, или что там ещё».Не будем придираться к рафинированной даме, которая много лет кормилась данным «окаменевшим калом» — такое с ними часто бывает.
Сейчас вот душа не вынесла. И решила, наконец, расставить свои приоритеты в российской литературе. Например, обнародовать взгляд эльфа на орков. То бишь, рафинированной литературной интеллигенции на природу русского мужика.
Впрочем, это и давно было известно. В частности, у прогрессивных художников. Примерно так — как у художника Шульженко.
Но дама Кучерская — дама воспитанная и образованная — в её текстах не найдёшь ляпов Яхиной и Некрасовой, там всё благообразно и слезливо. И искренне. С размышлением о неприятии эльфами — орков. Потому что вот. Потому что — русский мужик.
Итак, к сюжету.Он прост и незатейлив.
Некий русский Коля из глубинки (Подмосковья) воспылал чувствами к московской, глубоко интеллигентной девушке — Тёте Моте. Вот так его ударило.
«Он подумал о Мотьке, так и звал её, как она когда-то сама себя назвала в шутку — нет, сейчас на такую б не клюнул. А тогда, восемь лет назад, другой был период. Поступил в Москву, с трудом, чудом, проскочил еле-еле, по полупроходному, кто-то слился, и его взяли на освободившееся место, учился, жил в общаге, и так хотелось дальше, вперёд, по всем направлениям. Из серого мальчика с дальнего Подмосковья стать здесь своим, умным, ловким Коляном, с правильной работой, не похабной девочкой, каких в их подмосковном городке, где он закончил школу, было навалом — нет уж, с совсем другой… Мотя сама приплыла в руки, сама нашла его. По объяве.»
То есть пришёл к ним ремонтировать компьютер.
«Он хорошо помнил, как пришёл первый раз в её облупленный дом чинить компьютер, пришёл — и обалдел. В крошечной двухкомнатной квартире с вытертым дочерна паркетом было бедно, сто лет без ремонта, но убрано, чисто, а главное дело — вдоль всех стен стояли шкафы с книгами. Даже в коридоре висели полки, тоже с книгами, забитые мёртво! И сразу поморщился про себя: попал. К больно умным. Но поморщился всё-таки с уважением.»
Вы ж понимаете, что эти коли по всей стране книг никогда в глаза не видели. А уж купить книжку — и то раззор великий.
Немного отвлекусь — насчёт «прибрано и чисто». Когда меня привлекали к этому «строительству новой литературы» по признаку малой угнетённой народности (нет, не той, которая угнетена основательно) — я до сих пор под впечатлением этих скромных жилищ. Приходя на «литературный диспут» к очередной пылкой Кларе Цеткин, я разгребал кучу огрызков и плесневелых остатков со стола и табуреток, елозил тряпкой по загаженному пространству с единственной целью — покурить в относительной чистоте…
А мадам Новодворская так честно и говорила, дескать, я просто перехожу из комнаты в комнату, с места на место, как некий Мигль в «Незнайке на Луне». Пока не приведут какую-нибудь тётку — разгрести все. Ибо — эльфы…
Так вот, у подмосковного Коли чувства были, конечно, низменные. Но — запал. Добился своего. То есть тёти Моти. Она-то поняла сразу, что за орка замуж вышла. Но на то книга и написана — высокие страдания показать. Была деревенская свадьба — там, правда, старухи со свиными головами не плясали, как у Сорокина, но недалеко ушли. Та же бездуховность — с жирными тётками и бусами на шеях.
Тётя Мотя поняла, в принципе сразу, что союз эльфа и орка невозможен, даже если эта Мотя — большой профессионал в русской литературе. В этом союзе дух сразу в нос бьёт — русского мужика.
«Коля приходил с работы неизменно уставший, пахнущий потом, всё собиралась подарить ему дезодорант, но не решалась, жаловался, как тяжело было — «опять целый день лазил под столами» — она уже знала, это значит, чинил чьи-то компьютеры в своей фирме. А на торжественное объявление, что сегодня у них на ужин антрекот по-эльзасски и картофельная запеканка с соусом из паприки, лишь снисходительно усмехался. И с грустью, которой сама стыдилась, наблюдала, как несколько часов её кулинарных чародейств исчезают за каких-то двадцать минут ритмичной работы Колиных челюстей.»Дальше больше — она с ужасом осознаёт это. Вот он — русский мужик. Орк в своей натуральности.
«Её муж навалился на неё всей своей тяжестью, всеми своими кошмарными привычками. Русский muzhyk. Цвет у этого мужицкого был красно-бурый, как запекшаяся кровь. Кровь была её.Коля никогда не мыл за собой посуду и, если её не было дома, аккуратно складывал грязные тарелки в раковину. Не выносил ведро, даже если мусор сыпался наружу. Не менял каждый день носки и рубашки. За время своей общежитской жизни он привык экономить одежду. Она упрямо относила всё в грязное и выдавала ему новое. Они ссорились, Коля кричал: зачем стирать ещё совсем чистые вещи! Они от этого портятся!»
Впрочем, о чём ещё можно говорить? О щемящей тоске эльфов «в этой стране»? Где они вынуждены жить? И даже как-то устраиваться?
И всё бы хорошо — но. Народ не тот… Неприятный народ. Дикий. Орки — одно слово.