145 лет назад в Москве родился Василий Комаровский — один из самых загадочных и недооцененных поэтов Серебряного века, «царскосельский отшельник», как его называли современники. Поэт принадлежал к высшему обществу, а его отец даже был хранителем Оружейной палаты. Комаровский с детства очень гордился происхождением, помня как и близкое родство с поэтом Веневитиновым, так и то, что его дед в январе 1837 года встретил в книжном магазине Пушкина, а тот сказал: «Комаровский, вы всё знаете — порекомендуйте мне книгу о дуэлях». Современники вспоминали его как человека яркого и странного, хотя сильно сблизиться с литературными кругами он так и не успел.
Один из близких друзей, Николай Пунин писал: «Искусство было его колыбелью и его жизнью. Он читал стихи… с детской доверчивостью, прислушиваясь к каждому моему слову. Впоследствии он издал сборник «Первая пристань».
Сборник, правда, не получил широкого признания, хотя после о нём с почтением отзывались многие, даже Мандельштам: «Поэт Комаровский «тот самый». Он очень хороший. Достань стихи. Объясни Безобразовой», — писал он жене в Ялту.
Его поэтика удивляла даже тех, кого трудно было удивить. Так, Анна Ахматова критично замечала поэту и литературоведу С. Б. Рудакову в 1936 году: «Да, знать Комаровского — это марка. А знаете, Коля говорил: «Это я научил Васю писать, стихи его сперва были такие четвероногие». И правда, он, конечно…».
Коля — это, конечно, Николай Гумилев.
Василий Комаровский прожил очень короткую жизнь и погиб в 33 года в самом начале Первой мировой войны, как писал Пунин, «от паралича сердца в припадке буйного помешательства». По версии Анны Ахматовой — от самоубийства.
Его единственный сборник «Первая пристань» оставил свой след в наследии Серебряного века.
ВАСИЛИЙ КОМАРОВСКИЙ
* * *
Анне Ахматовой («Вечер» и «Чётки»)
В полуночи, осыпанной золою,
В условии сердечной тесноты,
Над тёмною и серою землёю
Ваш эвкалипт раскрыл свои цветы.
И утренней порой голубоокой
Тоской весны ещё не крепкий ствол,
Он нежностью, исторгнутой жестоко,
Среди камней недоуменно цвёл.
Вот славы день. Искусно или больно
Перед людьми разбито на куски,
И что взято рукою богомольно,
И что дано бесчувствием руки.
1914
* * *
Бессильному сказать – «какая малость»
Мне что-то смутное сегодня мстит.
Июльский день. И жаркая усталость
Коричневой листвою шелестит.
Пока идут года, душа на убыль
Идёт. И, в отцветании минут,
Среди стволов белеющие клубы
В лазурном дне медлительно плывут.
Дразнящей весело и бессердечно
Волнующей неопытную грудь,
Конечно, я ещё хочу улыбки встречной,
Я думаю ещё – «когда-нибудь».
Но этих облаков, летящих мимо,
Таящих молнию, и смерч, и лёд,
Счастливых стад серебряного дыма
Надоедает белый перелёт.
1912
Печален воздух. Тёмен стыд.
И не обут, и не умыт,
У запертых ещё дверей
Стою. Репейник и пырей
Покрыты каплями росы.
Пускай мне ноги лижут псы
В саду почтенного отца.
И не заплаты беглеца,
Не копоть омертвелых рук,
Водивших в зное рабий плуг
И с принужденностью тупой
Свиней в скалистый водопой;
Но эта пыль земного зла
В душе так тускло-тяжела,
Что даже если б и возник
Родителей весёлый крик,
Когда бы даже мать сама
Меня бы повела в дома,
Чалму стараясь развязать,
Я не сумел бы рассказать…
Отцу бессовестный палач,
Не удержал бы женский плач!
Испить на дне пустой души
Не уксус казни… только вши,
Исчадье вавилонских дев,
Испытывать внезапный гнев
И устыдиться, что на суд
Несёшь заплёванный сосуд!
1911
Я начал, как и все, – и с юношеским жаром
Любил и буйствовал. Любовь прошла пожаром,
Дом на песке стоял – и он не уцелел.
Тогда, мечте своей поставивши предел,
Я Питер променял, туманный и угарный,
На ежедневную прогулку по Бульварной.
Здесь в дачах каменных – гостеприимный кров
За революцию осиротевших вдов.
В беседе дружеской проходит вечер каждый.
Свободой насладись – её не будет дважды!
Покоем лечится примерный царскосёл,
Гуляет медленно, избавленный от зол,
В аллеях липовых скептической Минервы.
Здесь пристань белая, где Александр Первый,
Мечтая странником исчезнуть от людей,
Перчатки надевал и кликал лебедей,
Им хлеба белого разбрасывая крошки.
Иллюминация не зажигает плошки,
И в бронзе неказист великий лицеист.
Но здесь над Тютчевым кружился «ржавый лист»,
И, может, Лермонтов скакал по той аллее?
Зачем же, как и встарь, а может быть и злее,
Тебя и здесь гнетёт какой-то тайный зуд? –
Минуты, и часы, и месяцы – ползут.
Я знаю: утомясь опять гнездом безбурным,
Скучая досугом своим литературным,
Со страстью жадною я душу всю отдам
И новым странностям, и новым городам.
И в пёстрой суете, раскаяньем томимый,
Ведь будет жаль годов, когда я, нелюдимый,
Упорного труда постигнув благодать,
Записывал стихи в забытую тетрадь…
1912
О. Л. Делла-Вос-Кардовской
В душе земля с подземным, злым огнём.
А сверху стебли тонко перевились.
И небо есть – и в чёрный водоём
Потоки звёзд бесчисленно склубились.
Колючий снег истаял и ушёл.
По берегам зазеленели вёсны.
В моей душе цвело жужжанье пчёл,
Благоуханий запах перекрёстный.
В последний час на землю упадёт
Осенний плод, и сладкий, и упругий.
Тогда услышу гул внезапных вод,
Услышу крик оледенелой вьюги!
1910
Баронессе М. В. Таубе
Вдали людей, из светлых линий
Я новый дом себе воздвиг.
Построил мраморный триклиний
И камнем обложил родник.
Холмы взрывая дважды плугом,
Я сеял трепетной рукой.
И стали за волшебным кругом
Колосья, тишина, покой.
И сад шумит. Колеблют воды,
Прияв, осеннюю звезду.
Но я сегодня в дом свободы
Кого-то суеверно жду.
Смутит ли он нескромным эхом
Листы тускнеющих аллей
И шумным опорочит смехом
Простор молитвенных полей?
Прискачет всадник в броне медной –
Или усталая жена
Придёт ко мне в одежде бедной,
И непонятна, и бледна?
Кто знает? – или недруг тайный
Войдёт в отворенную дверь
Рассказом горести случайной
Тревогу разбудить потерь?
1907
День ниспадал, незримыми парами
Пронизанный. В дыханье тяжком трав.
Ночь подошла, смиренными тенями
К земным полям ласкаясь и припав.
И душный сон меня объял глубоко.
Быть может, тьма обильно пролилась,
Быть может, ночь тревогою потока
Здесь в тишину сурово ворвалась.
Но день другой вставал непобедимо.
Вода и холод. Мокрые кусты,
Продрогшие от утреннего дыма,
Струятся робко в небе красоты.
Кругом леса, шумящие просторно,
И ветер тучу рвёт со всех сторон.
Как радостно кричит железный ворон
Навстречу дням, крылатым, как и он!
1907
Дорогой северной и яркой
Старуха – и навстречу мне
Она идёт в одежде жалкой
В лесной и строгой белизне.
Сегодня утром воздух синий.
Благоухающий мороз.
И под ногой хрустящий иней,
И космы звонкие берёз.
Вино нерукотворной пищи
Дозволил справедливый Бог:
И в одинокой этой нищей
Он солнце радости зажёг.
Но я мучительным соблазном
Колеблюся, как тёмный бес,
Пока вокруг слепит алмазным,
Алмазным снегом белый лес.
1912
Из сизых туч, летевших мимо,
И из созвездий без числа,
О призрак с взглядом серафима,
О ночь, – ты мантию несла!
Я видел: пьяными волнами
Всё море потемнело вдруг.
Расплавленными ступенями
Упало солнце в мёртвый круг.
В долине смутной и вечерней
Стонало что-то. Кто-то звал.
Она спускалась всё безмерней
На выси огненные скал.
И с моря двинулась прохлада,
И скоро день совсем потух.
В пыли мелькающее стадо
Усталое загнал пастух.
Тверди случайную молитву
И вежды сонные смежай.
А завтра гаснущую битву,
Безумец, первый продолжай!
1906