Если думаете, что власти нужны, чтобы обсундучивать бабло, — это то, что вы о себе самом думаете, если бы попали во власть. У властей ещё вал других обязанностей. Культуру взращивать, например. Чтобы было много разных фильмов, картин и книг. Возможны адресные ошибки, ничего не поделаешь, все люди, все ошибаются. Кто-то до сих пор считает «Чёрный квадрат» Малевича порталом в подземный мир, но эту хтонь министр культуры Швыдкой купил за миллион по ценам перестройки, показав уровень своей культуры, а также и способ рассеяния бюджетных средств. Его не только за «Квадрат» не судили, но даже замечания не сделали. Возможно, и потому, что не осталось сведущих насчёт «Квадрата» людей из Союза художников России, обезвреженных самым примитивным образом – их перестали замечать.
Как и в случае со славным столичным мэром, коему навалили кучку с выразительным хвостиком на бетон Болотной набережной и приказали называть это скульптурой «Глина номер 4». Городской голова оправдывал перед прохожими москвичами явную творческую пустоту монумента: «Пётр Первый, который стоит с рулём, это креативный памятник или только «Глина» — креативный памятник? Что из них креативнее?» По его словам, такой скульптуры нет даже в Европе, да и каждый удивился, если бы подобное повторили. Автор газетной заметки о событии написал, что происходит на аукционах по современному искусству: когда дельцы впаривают богатым и недалёким людям откровенную дичь, раскрашенное полено или пустую бутылку, человеку становится стыдно, что он ничего не понимает, потому делает вид, что ему нравится — и вытаскивает кошелёк. Нет бы позвать пару московских мастеров из ничем не запятнавшего себя Союза художников, и они дали бы понять, с чем столичный мэр имеет дело.
Увы, художники выведены из состава профессионалов и не имеют права давать консультации нашим недалёким начальникам.
С поры покупки «Квадрата» мало что изменилось на рынке изобразительного искусства. Как и на рынке литературном.
Перемены, которые российские писатели обсуждают на всех углах и на всех проспектах, сводятся к ожиданиям, которые можно выразить двумя словами: «Помочь Боборыкину!» Рассыпчатая кашка из перешлифованного мелкого рисового зерна без вкуса и запаха – вот что такое Боборыкин. Если коротко – писал белым по белому. Ничего не видно: ни языка, ни сюжета, ни характеров. Больше трёх страниц подряд прочитать невозможно, я и не прочитал. Представляю: кто-то более тренированный, чем ваш покорный слуга, прочёл всю какую-нибудь книгу Боборыкина – и будто белёсая тень тихо сдвинулась из тёмного угла за оконную длинную портьеру. Такое должно у него остаться впечатление.
Но вольному воля. Боборыкина не только читали, но издатели сделали его самым тиражным автором в Российской империи на рубеже 90-х годов девятнадцатого века. Ни Толстого не ведали, ни Достоевского, который сам признавался, что его читают лишь студенты и экзальтированные молодые еврейки, и с рынка мужики не Гоголя с Белинским понесли, а милорда глупого — и Боборыкина. И кому ж безошибочно теперь можно помочь без упрёков в предвзятости? Конечно, ему, Боборыкину! Он же всем известен – и у него самые большие тиражи… Совсем как у… не будем показывать пальцем. А кто стоит за возрастанием тиражей? Те самые читатели, которые несут с рынка Боборыкина всё более и всё гуще — их и надо обслужить. Гоголю просто подвезло раньше родиться, его, считай, что и не было. Таков наш рынок, господа.
На фразу товарища Сталина, который признал, что работа с писателями, какими бы своеобразием характера и особенностями поведения они ни отличались, является важным государственным делом: «Других писателей у меня для вас нет», следует ли принять в ответ другую, «рыночную» формулу отношения к писателям: «Другого Мединского для вас, писателей, у нас нет»? Причём неизвестно, от чьего имени она произносится. Может, от имени самого президента, известного рыночника, может, от имени министра культуры, а, может, от всадника апокалипсиса, вестника смерти для русской литературы.
Нам известно, что президент господина Мединского попусту никуда не отправляет. Если он поручил поговорить с бандеровцами о договоре о мире, будем уверены, что господин Мединский поручение выполнит, и не только не дрогнет жилкой под тяжёлым взглядом главного бандеровца, одним словом отправляющего на погибель тысячи человек, но даже парализует ответным взглядом и силу и волю противника. Рассказывали, как торопливо они начинают отпрашиваться в туалет, выпрыгивают в окошко и разбегаются во все стороны. Никаких договоров он, конечно, с ними не подпишет, и ещё попробуйте найти другого такого.
А критиковать каждый может.
Но с писателями так нельзя! Если господина Мединского отправили помочь только Боборыкину, это значит лишение его инициативы и ограничения его беспредельных возможностей. Нам важно прийти ко взаимопониманию с человеком, направленным верхней волей к русским писателям. Мы этих людей не выбираем и принимаем их как есть. Но верно ли мы понимаем слова, которые то и дело употребляем в воображаемом диалоге с господином Мединским? Первый вывод: всё, что господин Мединский говорит, он говорит не от себя, а как бы в сгущённом виде ото всей нашей власти. Оттуда и сумятица в выражениях и противоречивость формулировок: власть ещё не знает, зачем ей нужна нерыночная литература. Именно о нерыночной литературе мы продолжаем думать, когда заходит речь о литературе: рыночники в наших пампасах давно освоились, и тиражи у них самые разнообразные. Вот посетовал Мединский, что не принимают в СПР членов других союзов, и тут же говорит, что необходима аттестация, а численный состав писательских организаций в результате переаттестации необходимо сократить…
Кто и как будет сокращать? Мы помним: придёт комбед с наганом и печатью, и сократит хозяйственных мужиков под ноль под видом раскулачивания. И сошлют в такие еленя… Но мы-то ждём, что будет по-другому? Оказалось – да. Сокращаем мы сами, всем активом писательской организации, и по критериям не творческим, а тиражным, — то есть рыночным. Считая лучшими не себя, а тех курян, кто остался в анналах русской литературы, мы, как выразился один из участников обсуждений, с гадливым чувством будем отсеивать случайных людей, попавших в нашу организацию потому, что сами же и уронили главное мерило писателя – талант. Принимали просто хороших людей, убавляя вес и авторитет творческого измерения человека.
Вашему покорному слуге сказать об этом можно: за бесталанных людей я перестал голосовать на приёмной процедуре пятнадцать лет назад, обратив внимание на тревожный признак нарастающего упадка писательского уровня претендентов.
Мединский озвучил пожелание власти нам не только объединиться, но и подсократиться примерно вполовину, чтобы оставшимся и тиражей больше досталось, и чтоб не перепутать, с кого спрашивать, ежели что? Были на прикорме люди сытые и даже раскормленные, солидные и либеральные, все премии они получали, все санаторные путёвки оприходовали и командировочные в Китай – а известно же: где деньги, там и либерал – и на бедных писателей при всей лёгкости выбора ставку отнюдь не делали. Но вот чуть гром грюкнул, началось СВО, все прикормленные выпрыгнули в окошко и сдрыснули под закат, — и стали эту власть поливать дробью из-за границы изо всех стволов. Неприятно, как ни думай. Но и спрашивать не с кого, если сами же и прикормили. Теперь, вероятно, решили опереться на бедных, но разрастись за счёт приёма и подсократиться одновременно натурально невозможно. Задачи друг другу противоречат.
И отлился в граните вопрос господину Мединскому: власти нужны писатели талантливые или рыночные? В случае с Боборыкиным видно, что талант с тиражами не то что не сочетается, но прямо враждебен ему. Этот потиражный критерий будет отрицать собственную применимость в отношении крупных талантов. У Марининой самые боборыкинские тиражи, для чтива в вагоне на одну поездку годится. А вот если заметная литературная величина без медийного наддува не сумеет играть в бизнес-проекты (а с бизнесом литературный талант может вообще не знаться) – то и тиражей не будет? А как господин Мединский напоминает, что если тиражи — мерило успеха, то поможет ли автору новая организация дел в СПР этих тиражей достичь? Имеются в виду общекультурные кампании с рекламным аппаратом и инфраструктурой, деятельность агентских бюро по публичной и юридической проводке авторских интересов, активизация в общественных медиа проектов по освещению подлинного значения литературного слова, организация конкурсов на гранты по изданию творчески значимых книг? Много чего можно вспомнить из мер по поддержке литературы и её творителей, что могли бы осуществить руководители обновлённого Союза писателей России. Иной пользы в их деятельности и не видно.
А господин Мединский не из тех, кто прокукарекал – и хоть трава не расти, он человек серьёзный и размашистый, будет искать выход. Одного ему нельзя озвучивать: не можете в бизнес на литературе, значит, вам место гнить на обочине. Или пусть тогда и скажет, чего уж кота за хвост тянуть. Останется вместо литературы выжженное поле с пустыми книжками, а вместо русской культуры – «Чёрный квадрат».
…Нашёл к месту обстоятельную статью в Литгазете (№50. 2004) секретаря правления Вадима Дементьева «»Неперспективные» творцы. Литература без власти, без денег, но при Слове». В ней подробно описан процесс задвигания российского интеллектуального и художественного потенциала за кулисы культуры и на обочину общественного интереса на примере несчастного Закона о творческих союзах. Статье пошёл двадцать шестой год, а выводы автора по-прежнему свежи, будто вчера обозначены:
«…Закон о творческих союзах без политической воли никогда не мог быть принят. Иллюзий никто не должен питать. Вопрос с творческими работниками — это вопрос выбора страной своего пути, а, значит, и определения целей, идеалов и путей их достижения. Если на дворе мелкий интерес, насаждается убогий культ денег, царит масскультура, российских интеллигентов даже академическими пайками не прокормишь. Только сильное управление способно решить вопрос с накоплением и приумножением духовных ценностей. Слабая власть в России любит иных властителей дум, в чём мы по новейшим временам убедились».
Ещё вопросы в открытое пространство: сильное ли у нас управление, авторитетна ли власть, когда политическая воля о приумножении духовных ценностей была недавно озвучена в отношении Союза писателей России, и господин Мединский принялся за наше, писательское дело с целью объединения усилий?
Как хотелось бы ему напомнить, — если он забыл или не знал об этом, — что дело касается не тиражей, а творческих людей!
Товарищ Сталин тоже думал, что талантливыми управлять труднее, но других у него и не было.
«Российский писатель»