Вопрос этот нашим либеральным временем занесён в риторические. Хорошим тоном признано считать этот вопрос отчасти дискуссионным; однако в качестве результата дискуссии рекомендуется выносить следующий бесспорный вердикт: массовая литература и художественная ценность в принципе совместимы. Этого достичь сложно, примерно так же, как написать «Войну и мир»; но возможно – и это легализует массовую литературу (попсу, чтиво) в сфере высокой культуры, делает её фактически культурной (или потенциально культурной) продукцией. Обоснованием данных мифических положений служат, в свою очередь, мифы о том, что считать массовой культурой (в частности, литературой). Массовая литература развлекает, а не массовая – серьёзно поучает-воспитывает, миссионерствует. Следовательно, вопрос можно поставить в такой плоскости: а можно ли развлекая – поучать?Почему нет? Следовательно, массовая литература может обладать художественной ценностью. Теоретически доказано.

Это образчик той логики, которую также следует признать попсовой. Массовую литературу, обслуживающую потребности массового сознания, обслуживает общедоступная логика. Круг благополучно замыкается, образуя некое попсово-квазинаучное измерение. Собственно, массовую культуру.

Здесь всё лукаво и неверно, ибо размыты или смещены логико-методологические ориентиры.

Прежде всего, литература бывает художественной, отчасти художественной (беллетристикой) и массовой (коммерческой, паралитературой, лжелитературой, как бы литературой). Признаком художественной литературы (собственно, литературы как таковой) является не наличие развлекательного начала, а принципиально другие параметры. Развлекательное начало является имманентным (изначально присущим) признаком художественной литературы, это не обсуждается; литература всегда развлекала и будет развлекать, потому что невозможно иметь дело с образами и при этом «устранять» игровой (следовательно, развлекательный) момент. Там, где образ, – там и чувственные забавы, развлечения, строго говоря. Проблема в том, что художественная литература развлекает информацией особого рода, которая может быть передана только в стиле. (Обратим внимание: когда мы переходим к изложению серьёзной концепции, мы отказываемся от общедоступных вещей, от попсовой логики и апеллируем к уму искушённому, иногда специализированному, никогда не массовому.) Развлекая – поучать: это привилегия и прерогатива исключительно литературы. Здесь развлечение является оборотной стороной работы, ибо воспринимать художественную информацию в её грандиозном «личностном» объёме – это самый настоящий труд.

Речь идёт об информации духовного порядка. Нелишне было бы определиться, что это значит, поскольку «духовное» стало самым затасканным и массовым словечком. (NB. Поскольку сегодня читатели и писатели одновременно, но вразнобой, говорят на разных языках, попсовом и культурном, возникает необходимость уточнять позиции, переводить с одного языка на другой). Духовного –значит ценностно упорядоченного, иерархически организованного, обладающего параметрами концепций, где совмещаются системы систем, стремящиеся к целостности.

Духовный – значит, имеющий определённую информационную структуру и маркировку объект.

Такого рода информация может быть передана только в стиле – в особого рода эстетическом измерении, которое приспособлено под передачу концептуальной информации. Да, со стилем всё непросто, если рассматривать его не как попсовую, сразу всем «интуитивно понятную» категорию, а как элемент категориально-понятийной системы. Стиль, метафорически выражаясь, может быть способом освоить глыбы смыслов, оконтурить их, выстроить в иерархию – словом, управлять ими; а может быть способом обойти их, не заметить, проигнорировать функцию управления – и тем не менее остаться стилем, потому что установка быть «чистым искусством», «искусством ради искусства» является родовой отметиной литературы. В конечном счёте, именно стиль делает литературу литературой, и ничто иное.

Стиль как способ управления смыслами является качеством высокохудожественной литературы – прежде всего «золотого века» русской литературы, века Пушкина, Лермонтова, Льва Толстого, Тургенева, Достоевского, Чехова.

Стиль как способ избежать концептуального контакта со смыслом во имя красоты как таковой также может быть качеством великой литературы – например, «серебряного века» русской литературы – века Хлебникова, Пастернака, Цветаевой, Есенина, Маяковского (обратим внимание: в основном речь идёт о поэзии, ибо проза вне концептуальных рамок превращается в беллетристику).

И только чтиво не обладает и не может обладать стилем, ибо для этого у чтива нет художественного ресурса. Чтиво не имеет отношения ни к содержанию (истине), ни к красоте (к стилю).

Таким образом, стиль, то самое художественное качество, это не результат «технического мастерства», как могло бы показаться, а, прежде всего, результат духовно-эстетической одарённости и работы по превращению себя, писателя, в личность; только во вторую очередь следует говорить о технике писателя, которую можно определить как искусство создавать стиль.

Со стороны технологической стиль художественной литературы предполагает особого рода мастерство: каждый фрагмент, элемент стиля (сюжет, композиция, лексика, синтаксис, речь, звук, ритм) несёт на себе метку содержательности – маркер «глобального» концептуального целого. Этому не учат, ибо этому невозможно научить. Странное дело: самому сложному «ремеслу», как любят кокетничать талантливые авторы, нигде не обучают. Нигде!

А теперь вопрос: на кого рассчитан информационный потенциал художественности, та самая духовность? На массового читателя?

Ответ: никак нет. Массовый читатель никогда не читал и не будет читать сложно организованную художественную литературу, обладающую стилем, а если всё же читает, то будучи в полной уверенности, что перед ним родное массовое чтиво. Он может спутать одно с другим, принять одно за другое, как это часто случается с произведениями Пушкина или Есенина, например; однако от этого художественная литература не перестает быть массовой.
Теперь же зададимся вопросом, вынесенным в заглавие раздела работы: может ли массовая литература обладать художественной ценностью?

При такой, не попсовой постановке вопроса, ответ очевиден: нет, не может. Элементы художественной литературы (сюжет, метафоры, ирония, игра слов, типы героев) могут и, более того, непременно будут присутствовать в массовой литературе, потому что попса всегда паразитировала на литературе качественной, если угодно, подражала ей, как подражают хорошему вкусу. Однако в главном и решающем попса несёт на себе убогую родовую отметину: не иметь отношения к способу духовного производства и, главное, к стилю (имеющему, как минимум, отношение к красоте, если не к истине). Развлекать для чтива означает: не поучать, отвлечь от управления смыслами, привить вкус к отрицанию смысловой стороны творчества. Получать удовольствие от презрения личности в себе.

Содержательность романа связана с процессом становления личности, процессом превращения индивида в личность (в разной степени).

Индивид – это имитация становления личности, имитация духовного производства; чтиво имитирует литературу.

Индивидуальная манера, присущая корифеям чтива, при этом имитирует стиль.

Понятия «художественная проза», «роман», вообще эпос как наиболее престижный род художественной литературы и высочайшее культурное достижение человечества, являются синтетическим культурпродуктом во многих отношениях. Во-первых, проза концентрирует в себе качества других родов литературы, лирики и драмы (не внешние, подчеркнем, признаки, а сущностные, «родовые»: лирическая и драматургическая ипостаси – это признаки прозы), что определяет её, прозы, эстетические возможности. Во-вторых, проза синтезирует художественный и нехудожественный (научный) подходы к освоению мира. В-третьих, потенциал «духовного производства личности» с его ориентацией на «гармонический идеал человека» в прозе беспрецедентен.

Всё сказанное означает, что именно проза (эпос) в принципе не поддаётся конвертации в массовый формат (хотя всем кажется, что именно «художественная проза» – это и есть лицо массовой литературы: женская проза, приключенческая, остросюжетная, военная, любовная, мистическая и проч.). Поэзия стала стихами, проза – беллетристикой или попсой, драматургия – театральщиной (фарсом и водевилем в лучшем случае). Ни о каком художественном качестве массовой продукции речи идти не может; речь идёт о закономерной замене художественной литературы – массовой (как отражении смены потребностных парадигм).

Иллюзия о художественности массовой литературы возникла из потребности облагородить рыночные отношения, освятить примитивность, санкционировать вмешательство натуры в дела культурные. Мало того, что культуру вытеснили из сферы всего «рыночного»; её пытаются заставить обслуживать массовое сознание (то есть коллективное бессознательное). Иными словами, пытаются узаконить приоритет натуры в «культурном измерении».

Это вовсе не безобидная игра, а ползучая идеология дешёвого цинизма (бессознательного, отдадим ему должное). Поставить Льва Толстого на одну доску с попсой – значит узаконить гибель культуры.

Категория «массовость» для культуры ценна только как категория натуры: как синоним жизнеустойчивости, витальной мощи человечества, гарантии выживания и т.п. Множество, изобилие, количество: это экспансия вширь, классика технологии натуры с её постулатом «хорошего (читай: жизнеустойчивого) много не бывает». Если чего-то много, оно непременно завоюет чужую территорию: если массовое вытесняет культурное, значит, это кому-нибудь нужно.

Значит, это хорошо и справедливо: побеждает сильнейший. Кто силён – тот и прав. Проще говоря, сила солому ломает. Культура превращается в «солому».

К культуре, детищу качества, категория «массовость» применима только в строго определённых отношениях. Например, массовость как принципиальная доступность немассового элитпродукта тем индивидам из масс, которые проявят к этому склонность и желание. При соответствующей одаренности, само собой.

«День литературы»