Утро выдалось тихим. Вода в протоке стояла гладкая, как свежий лак на столешнице, и только около коряги у берега иногда всплёскивала мелкая рыбёшка. Я сидел в лодке, наполовину вытащенной на берег, и воевал с сальником редуктора. Пальцы были перепачканы мазутом и бензином, а единственный гаечный ключ предательски выскальзывал из рук. Резьба сорвалась ещё вчера на закате, и теперь я пытался поймать её вслепую, рискуя утерять последнюю шайбу меж мостков лодки.

– Ты его так до морковкина заговенья будешь целовать, — раздался голос с берега.

На косогоре стоял Архипыч, наш рыбнадзор на пенсии. Он опирался на длинный багор, которым зимой колют лед, и смотрел на меня со снисходительным интересом врача у постели симулянта.

— Шлиц слизало, — буркнул я, не поднимая головы. — Металл сыромятина. Советский гений инженерной мысли.

Архипыч хмыкнул, присел на травку, достал кисет и начал неспешно набивать трубку. Он никогда никуда не торопился. Время для него текло иначе, чем у других, — оно измерялось не часами, а созерцательностью мира, проходящего мимо него. Надзор, он и есть надзор — привык сидеть в засаде.

— Сыромятина… Просто руки у тебя городские. Лёгкие слишком. Сила должна идти от плеча, а ты пальцами елозишь. Дай сюда железку.

Он спустился к воде. Не присел, а именно тяжело опустился на одно колено прямо в мокрый песок. Его пальцы вошли в движок так же уверенно, как весло входит в воду. Пара сухих, точных движений — и винт сел на место.

Я протянул ему ветошь, но он отмахнулся и зачерпнул горсть влажного песка — оттёр пальцы им. Тогда я достал термос. Налил ему крепкого чая в крышку-стакан термоса. В воздухе запахло мятой и горячим металлом.

— Спасибо, Архипыч.

— Пустое, — он принял стакан двумя руками, грея о неё узловатые пальцы, отхлебнул. — Чай хороший. Душистый. Только сладкий сильно. Сахар мозги туманит.

Мы помолчали. Над камышом поднялось солнце, мгновенно превратив капли росы на сетках моих садков в горящие угли или жемчуга, нанизанные на нить. Мимо нас промчалась шлюпка с рыбаками, приветливо помахавшими нам.

— О чём думаешь? — спросил вдруг Архипыч, выпустив первое кольцо дыма. — Лицо у тебя больно умное. Опять книгу свою мучаешь?

— Пытаюсь, — признался я. — Застрял. Начало ищу. Вот смотрю на эту красоту, на тишину… и спрашиваю себя: зачем мы здесь? Зачем коптимся тут? В чём смысл? Течёт вода, гниёт дерево, ржавеет железо. Всё прахом пойдёт. Зачем сегодня утром я вообще вылез из-под одеяла ради этого ржавого болта?

Архипыч долго молчал, глядя куда-то сквозь баркас, идущий по фарватеру. Казалось, он забыл про мой вопрос. Но когда заговорил, голос его был тяжёлым:

— Ты сейчас лежишь животом на холодном алюминии. Рёбра тебе давит шпангоут. Правая рука затекла так, что пальцев не чувствуешь. А левая в мазуте по локоть. И чай твой остыл. Вот это — реальность. Тёплое, холодное, больное, чистое.

Он ткнул узловатым пальцем в сторону беззвучно сплавлявшейся лодки. Там мужик в оранжевой робе безуспешно пытался завести подвесной мотор.

— Видишь его? Ему сейчас не до смысла жизни. У него палец сорван плоскогубцами, жена дома пилит за то, что опять задерживается, а солярка на нуле. Он живёт одной задачей: провернуть этот чёртов маховик. Если заведёт — будет счастлив. Не заведёт — будет злой. Весь его смысл вселенной сузился до искры между электродами.

— То есть смысл в выживании? — горько усмехнулся я. — В рефлексах?

— Смысл в соприкосновении, — спокойно ответил старик. — Ты вот сейчас материл металл. Ненавидел его. А минуту назад, когда я щёлкнул, и гайка пошла — ты почувствовал облегчение? Радость маленькую поймал? Значит, металл тебе ответ дал. Разговариваешь ты с ним.

Он выбил трубку о каблук резинового сапога.

— Вы там, в городах, всё время ищете смыслы НАД головой. В космос смотрите, в книги толстые. А они чаще всего лежат ПОД рукой. В том, как ровно легла доска. Как чисто запела сталь под резцом. Как тихо урчит исправный мотор. Человек нужен этому миру не для того, чтобы думать о вечности. Человек нужен, чтобы держать равновесие. Чтобы ту самую резьбу ловить, которую сорвал.

Он поднялся. Крякнул, разгибая спину.

— Ладно, лирик. Хватит душу студить. Подставляй ведро, водички зачерпнём, охлаждение промоем. Свечи чистые, сухие. Сейчас дернём — схватит.

Мы промыли систему. Архипыч помог мне установить капот. Когда я повернул ключ зажигания, мотор чихнул сизым дымом, икнул и завёлся. Ровно. Мощно. Так звучат здоровые тридцать лошадиных сил.

Звук заполнил собой всю протоку, распугав чаек. Этот вибрирующий, живой рык был лучшим ответом на все мои утренние вопросы.

Архипыч кивнул своим мыслям.

— Порядок. Бензин жрёт — значит, сердце бьётся. Пойду сети гляну. Может что на жарёху наберу, а нет так котов накормлю. Рыбы всё меньше становится — потравили её всю, ироды. Все береговые сёла без очистных. Все ваши городские прибамбасы в реку сливаются: стиральные порошки, чистящие средства… Кошмар! Что с нами будет?!

— Лады, — крикнул я сквозь рокот мотора. — С меня причитается!

Он махнул рукой и пошёл вдоль берега, тяжело опираясь на багор. Чёрная спина в брезентовом плаще медленно растворялась в золотом утреннем свете, теряясь в блеске воды и росы трав, листвы деревьев.

Я остался один посреди реки. Заглушил мотор и достал блокнот, куда записываю мысли и наблюдения, а также тексты для книги. Положил его на колено и зачеркнул старую строчку, которая мучила меня неделю. И карандашом вывел на чистом листе:

«Васька-Косой наконец-то прихлопнул комара — и в этот миг показалось, будто даже Волга замедлила течение, опасаясь вспугнуть хрупкую гармонию Васьки с миром вокруг…»