Суджа, древний город на берегах одноимённой реки, хранит тайны глубже, чем её подземелья. Легенда о благородном разбойнике Кулике, дворянине, доведённом до отчаяния произволом губернатора, столетиями живёт в народной памяти. Ограбление императорского обоза, тайное венчание в Горнальском монастыре, гибель любимой жены Дарьи в речном омуте и горькое покаяние, уход в схиму и исчезновение в древних катакомбах – эта повесть сплетает историческую быль и народное сказание в единый эпос. Но подземелья не забыли своего первого обитателя. В годы Гражданской войны они укрывали беглецов от карателей, в Великую Отечественную – партизан и спасавшихся от холокоста евреев. А в наши дни, когда на Курщину вновь пришла беда, освободители, вспомнив легенду о Кулике, разработали дерзкий план «Труба» – и нанесли удар из-под земли по дремлющему врагу. Это рассказ о том, как правда, даже уйдя в недра, однажды возвращается, чтобы освободить родную землю. О любви, покаянии и вечной памяти, что живёт в камнях, водах и сердцах людей.

Глава I. О жизни мирной в имении Куликов и о зарождении злобы губернаторской

В славном уезде Судженском, где река, прозванная в древности от татарского слова «су» – вода, да «джа» – место болотистое, несла мутные воды свои среди цветущих лугов и дремучих лесов, стояло небольшое, но благоустроенное имение мелкопоместного дворянина Андрея Петровича Кулика. Род Куликовых не был знатен, но издревле славился честностью и рачительностью. Хоромы их, рубленые из вековых дубов, гордо глядели на Суджу своими резными наличниками, а за домом тянулись хлебные поля и покосы, дававшие пропитание не только барину, но и двум десяткам крепостных душ, коих Кулик держал не в страхе, но в совести и разуме.

Сам Андрей Петрович в ту пору был молод – двадцати восьми годов от роду. Статен, кудряв, с пронзительными серыми очами, глядевшими на мир прямо и открыто. Нрава он был горячего, прямого и не терпел кривды ни в малом, ни в великом деле. Охота в суджанских дубравах на вепря да бег взапуски с молодым жеребцом, чтение книг и долгие беседы с крестьянами о житье-бытье были главными его занятиями. Соседи уважали его за правоту, а мужики в округе, кланяясь, шептали: «Вот барин истинный, душа человеческая». Ибо на барщину он их гонял лишь три дня в седмицу, а на урожай, бывало, и вовсе отпускал заниматься своими наделами, ведая, что сытый крестьянин – лучший доход.

Но единственным светом в очах Андрея Петровича была Дарья Лунина – дочь соседнего помещика, старика Лунина, человека гордого, но слабого духом. Дарье было семнадцать, и красота её соперничала с ясным утром. Очи голубые, косы русые до пояса, голос тихий, словно журчание ручья, и нрав кроткий. С детства они играли вместе, бегали по берегу Суджи, а по вечерам, когда солнце клонилось к закату, они садились на старой коряге у самой воды и слушали старую ключницу Лунина – горбатую Фёклу, что знала несметное число баек да преданий.

И вот однажды, при свете догорающей зари, Фёкла, перебирая узловатыми пальцами пряжу, начала свой рассказ. Голос её, скрипучий, словно немазаная телега, выводил древнюю быль:

– Сказывают, в стародавние времена, когда ещё татары властвовали над Русью, жил на свете лютый тёмник по имени Суджик. Был он сборщиком дани и гнал из-под Москвы и Рязани русский полон – баб и детей, скованных в одну вереницу. Вёл он их через наши леса к переправе через реку, что тогда и имени своего не имела. И была среди полона юная княжна Дарья – бела лицом, очи синие, косы русые, вся в отцовскую стать. Положил на неё своё нечистый глаз тёмник Суджик, и вознамерился он взять её себе в наложницы, а не гнать дальше в рабство. Но когда он простёр к ней руку на середине переправы, княжна, собрав последние силы, крикнула: «Лучше смерть, чем татарский позор!» – и бросилась в омут. В тот же миг возмутился полон, накинулись русичи на Суджика, повалили его в воду. Река взревела, закружила его в чёрных стремнинах и унесла на дно. С той поры и прозвали реку Суджой, а память о княжне Дарье живёт в народе как о храброй деве, что предпочла гибель поруганию.

Дарья Лунина, услышав это, побледнела, прижалась к плечу Кулика и прошептала: «Слышишь, Андрюша? Тоже Дарья, как и я. И тоже у реки. Но меня, Бог даст, не омут возьмёт, а ты». Кулик обнял её и молвил: «Не бойся, Дарьюшка. Никакой татарин, никакой омут не разлучит нас».

Любовь их, как водится, выросла из дружбы и была чиста и взаимна. Каждую седмицу, верхами, Андрей Петрович скакал в имение Лунина, и они подолгу гуляли в липовой аллее, где Дарья признавалась ему в самых сокровенных думах, а Андрей Петрович клялся, что не было и не будет у него другой жены, кроме неё. Старик Лунин, видя такое расположение, уже дал родительское благословение, и помолвка была объявлена по всем старым обычаям.

Но чёрные тучи, словно вороньё, сгустились над домом Кулика. В губернский город Курск назначили нового губернатора – князя Голконского, вельможу надменного, алчного и крутого. С ним приехала и вся его челядь – племянники, зятья и подьячие, которым не было дела до правды, но лишь до прибытка. Князь Голконский, осмотрев окрестные земли, положил глаз на цветущие угодья Андрея Петровича, что граничили с губернским трактом и сулили богатые барыши.

Недолго думая, губернатор через своих судейских приспешников сфабриковал ложный донос. В бумагах, подписанных подкупной рукой, значилось, что земли Кулика якобы были пожалованы его деду ошибочно и по праву должны отойти в казну, а значит – в распоряжение губернаторской администрации. Напрасно молодой дворянин метался по присутственным местам, бросал к ногам чиновников кипы документов, доказывая свою правоту. Напрасно взывал он к совести и закону. Подьячие только разводили руками и, пряча глаза, твердили: «Всё схвачено, барин, ибо сила есть, а правды нет». Там, где не действовала подкупа, в ход шли угрозы, а где не брали угрозы – ложь.

В один из ненастных осенних вечеров, когда ветер выл в трубе, а дождь хлестал по стёклам, к воротам имения подъехали судебные пристава с понятыми. Объявили они Андрею Петровичу указ о конфискации дома и земель в пользу казённых угодников губернатора и вручили предписание освободить хоромы в трёхдневный срок. Кулик, услышав такое, побледнел, как полотно, и сжал кулаки так, что костяшки хрустнули.

– Убирайтесь вон, – тихо, но веско сказал он приставам, – пока я не приказал дворовым псам выгнать вас.

Пристава, зная буйный нрав Кулика, поспешно ретировались, но через день прислали уже отряд драгун для принудительного выселения.

Душа Андрея Петровича возмутилась до глубины. Видя, что правды не сыскать, а честное имя поругано, он понял: прежней жизни пришёл конец. Собрав своих верных дворовых людей – два десятка крепких мужиков, которые в один голос сказали: «Куда ты, барин, туда и мы, ибо кроме тебя у нас нет отца», – Кулик принял решение отчаянное и горькое. В глухую ночь он собственноручно поджёг родную усадьбу. Языки пламени взметнулись к небу, освещая округу багровым заревом. Губернатору достались лишь пепелище да обгорелые головешки. А Андрей Петрович с ватагой верных людей ушёл в глубокие суджанские леса, в непроходимый овраг, что звался в народе Волчьим Логом.

Глава II. Об удалой жизни лесной, о встрече с Дарьей и о тайном венчании в монастыре

В лесной глуши, среди вековых дубов и замшелых валунов, Кулик организовал вольную дружину. К его людям, изгнанным своими жадными помещиками, стали стекаться беглые крестьяне из центральной России, казаки-староверы с Дона, не поладившие с новой властью, и даже татары из низовий Волги, что искали воли и добычи.

Они поставили шалаши, вырыли землянки, замаскированные ветками, и стали набегать на губернаторские обозы. Но Кулик был не простым душегубом. Он положил себе строгий зарок: грабить лишь тех, кто наживался на слезах бедняков. Чиновников, едущих с казной, откупов и торговцев вином и хлебом, что драли с крестьян последнюю шкуру, он карал строго. Но мужицкие телеги с сеном или мешком муки его ватага никогда не трогала. Напротив, разбойники нередко подбрасывали в бедные избы краденое зерно или оставленную на дороге одежду.

По вечерам, когда в лесу зажигали костры и тени плясали на дубовых стволах, старые люди садились у огня и травили байки. Однажды старый казак Ермолай, седой как лунь, с лицом, изрезанным морщинами, рассказывал:

– А вы знаете, робята, что в этих самых дубравах, где мы сейчас сидим, ещё в незапамятные времена разбойничал сам Соловей-разбойник? Не тот, что на дубу под Черниговом сидел, а здешний, курский. Он, говорят, в этих оврагах засады устраивал, свистом своим валил дружины княжеские, а добычу прятал в пещерах под меловыми горами. Многие его искали, да никто не нашёл. Так и лежат его сокровища – кому-то ждут. Может, тебе, Андрей Петрович, они и достанутся.

Кулик, услышав это, усмехнулся:

– Мне, Ермолай, не клад нужен, а правда. Но если уж сам Соловей здесь орудовал, значит, наша земля искони вольная, и негоже ей под губернаторским ярмом быть.

Вскоре имя Кулика стало грозой для богатеев и защитой для убогих. Крестьяне тайно снабжали его отряд припасами, указывали безопасные тропы, укрывали от преследователей. А в лесах бродили легенды, что Кулик непобедим, ибо само солнце указывает ему путь, а земля укрывает от врагов.

Между тем губернатор, желая окончательно растоптать своего врага и прибрать к рукам и земли Лунина, решил женить своего избалованного сына Глеба на Дарье. Богатство старика Лунина было иском, а союз с губернаторским домом сулил ему власть и защиту. Старик Лунин, напуганный угрозами и показательными арестами с конфискациями своих соседей, струсил и отступился от данного Кулику слова.

– Дочь моя, – сказал он Дарье, – не гневи Бога и князя. Быть тебе женой Глеба Голконского, ибо так надо для нашего рода. А Андрей Петрович – теперь разбойник и богоотступник, и брак с ним – позор.

Дарья, услышав такое, упала на колени и со слезами молила отца не губить её. Но старик был непреклонен. Свадьбу назначили через две седмицы. Девушка день и ночь проводила в молитвах, перебирала в памяти каждое слово, сказанное Куликом, и в отчаянии не находила выхода. А в ночь перед венчанием, когда в доме все уснули, она переоделась в простое крестьянское платье, собрала в узелок малую толику драгоценностей, оставшихся от покойницы матушки, взяла старую отцовскую кобылу и, плача и крестясь, выехала за околицу прямо в тёмный, страшный лес.

Лес встретил её воем волков и хрустом веток. Сердце замирало от страха, но мысль о Кулике придавала сил. К рассвету, продрогшую и полуживую от ужаса, её перехватил дозор Кулика и доставил в Волчий Лог. Андрей Петрович, завидев её, остолбенел. Он выбежал из землянки, не веря своим очам.

– Дарьюшка! – вскричал он, падая перед ней на колени. – Ты ли это, душа моя? Или это бесы пустынные искушают меня видением?

– Я, Андрюша, я, – прошептала она, падая в его объятья. – Господь и его ангелы не отдадут меня злодею. Не хочу я быть женой губернаторского сынка. Бежала я от позора и неволюшки, к тебе, мой ясный сокол.

Он прижал её к груди, целуя мокрые и солёные от слёз очи и щёки.

– Видно, сам Господь тобой меня благословил, – молвил Кулик. – Теперь мы вместе, и никто нас не разлучит. Но что же делать нам, Дарьюшка? Грех нам жить в лесу бобылями. Надо тайно обвенчаться, чтобы перед Богом стать законными мужем и женой.

– Венчайся со мной, Андрей, – отвечала она тихо, – хоть в лесу, хоть в поле, лишь бы быть твоей навеки.

– Нет, – сказал Кулик, – негоже так, в кустах, гневить Господа. Есть у меня мысль. Старец в Горнальском монастыре, что на кручах меловых у реки Псел, человек праведный и смелый. Он нашу беду ведает и к губернаторской власти лютой ненависть питает. Пойдём к нему.

Той же ночью, набрав самых верных людей, Кулик и Дарья тайными тропами, огибая сторожевые заставы, двинулись к святому монастырю. Ночь была тиха и лунна. Монастырь стоял на высоком берегу, белый, словно лебедь, и золотые купола его мерцали в лунном свете. Пробрались они через заднюю калитку, где их уже ждал седой игумен – старец Варлаам, муж ростом высокий, глазами мудрыми и добрыми.

– Знал, что придёте, – молвил старец, перекрестив их. – Божьему промыслу не перечишь. Пойдёмте в нижнюю церковь, там темно, и никто из братии не увидит.

Вошли они в малый придел. Горели лишь две свечи перед иконой Божьей Матери, отбрасывая дрожащие тени на древние стены. Пахло ладаном, сыростью и вековым миром. Старец облачился в ризы, хотя и без митры, и начал таинство. Голос его гудел под сводами:

– Благословен Бог наш…

Кулик и Дарья стояли, держась за руки, взволнованные и счастливые. Андрей Петрович был в своей походной кольчуге, без кафтана, а Дарья – всё в том же крестьянском платье, но очи её горели таким огнём, что она казалась царицей. Когда настал момент обмена кольцами, Кулик надел на палец невесты простое железное кольцо, снятое с собственного мизинца.

– Вот, – прошептал он, – это кольцо моей воли, и оно крепче золотого.

Старец Варлаам, провозгласив их мужем и женой, тихо добавил:

– Да хранит вас Господь, рабы Божии Андрей и Дарья. Но помните: венчание это тайное и не признано миром. Блюдите себя в чистоте и доброте, не уподобляясь зверям.

Дарья поцеловала крест и, обернувшись к Кулику, сказала:

– Теперь я твоя, Андрей Петрович, до смерти. Никакая сила не разлучит нас.

Кулик же, в порыве чувств, прильнул к её руке и молвил так:

– Верю, свет мой, верю. И перед людьми и перед Богом я в ответе за тебя. Не посрамлю чести твоей. Земли у нас нет, богатства нет, но есть удаль да правда на нашей стороне.

Так, тайно, но искренне, обвенчались они в Горнальском монастыре, и та ночь была для них слаще всякого земного пира.

Глава III. О дерзком налёте на обоз императрицы и посылке войска генерала Каховского

Прошла седмица счастливой лесной жизни. Кулик с Дарьей делили и горе, и радость в землянке, и казалось, что так и будет вечно. Но вскоре до слуха Андрея Петровича дошла весть, заставившая его вскинуть голову, как конь, почуявший битву. Лазутчики донесли, что через суджанские земли, по старому тракту, идёт тщательно охраняемый обоз. В нём, как шептались люди в корчмах, везут бесценный дар самой императрицы Екатерины Алексеевны её фавориту, светлейшему князю Григорию Потёмкину: роскошный серебряный сервиз, искусно сделанный столичными мастерами, с гербами и вензелями, достойный царских палат.

Кулик призадумался. Раньше он не трогал казённые обозы, ибо знал, что за ними придёт жестокая расправа. Но тут его жгла другая мысль – обида на губернатора, на всю эту сверкающую петербургскую знать, что легко разоряет жизнь мелким дворянам, меняя их судьбы по прихоти. Он подошёл к Дарье.

– Дарьюшка, – сказал он твёрдо, – слышала ли ты, что мимо нас везут дар самой царицы?

– Слышала, Андрей, – отвечала жена, глядя на него с тревогой. – Но зачем тебе это? Мы и так вне закона. Ежели ты тронешь императорское добро, не будет нам пощады ни от людей, ни от самого Господа.

– А разве сейчас у нас есть пощада? – горячо возразил Кулик. – Сидят в Петербурге и Курске вельможи, не ведая, что такое голод и справедливость. Они думают, что земля русская – их огород, а люди – скот. Пусть же знают, что и в глухих лесах есть сила, способная ударить по их золотым каретам. Я возьму этот сервиз, Дарья, и выпью из императорской чаши за наше с тобой здоровье, а остальное раздам бедным. Пусть пьют мужики из царского серебра, коли царская власть не защищает их от волков!

Дарья долго молчала, теребя край платья. Потом вздохнула:

– Делай, как знаешь, супруг мой. Ты – голова, я – шея, куда повернёшь, туда и гляжу. Но сердце моё ноет, чует беду великую.

– Будь что будет, – ответил Кулик и начал готовить своих людей.

Налёт был молниеносен и жесток. Кулик выбрал место у брода через Суджу, где лес подступал к самой дороге, а дорога сужалась до одной колеи. Под вечер, когда обоз, состоящий из пяти крытых фургонов и двух десятков солдат охраны, втянулся в этот узкий коридор, разбойники обрушились на них, как снег на голову. Свист стрел, ржание коней, крики ужаса – всё смешалось в общий гул. Кулик, на вороном жеребце, первым ворвался в гущу схватки, рубя шашкой направо и налево.

Охрана, застигнутая врасплох, была частью перебита, частью разбежалась. Разбойники вскрыли фургоны. В одном из них, обёрнутый в бархат и войлок, лежал тот самый сервиз. Серебро сверкало в лучах заходящего солнца: тарелки с вензелями Екатерины, супницы в виде лебедей, канделябры с амурами. Кулик с торжеством схватил один из кубков, наполнил его водой из фляги и, подняв над головой, крикнул:

– За русскую вольность! За землю нашу!

Разбойники дружно подхватили крик, и эхо разнеслось по лесу. Затем они погрузили добычу на коней и скрылись в чаще.

Весть о дерзком ограблении императорского обоза достигла Санкт-Петербурга с быстротою ветра. А в тот самый час императрица Екатерина Алексеевна сидела в своём кабинете в Царском Селе и читала письмо от барона Гримма, своего давнего корреспондента из Парижа. Барон живописал ужасы, что творились во французской столице: чернь бунтует, аристократов тащат на гильотину, короля унижают, и вся Европа содрогается от беззаконий.

Государыня, нахмурив брови, отложила письмо и обратилась к стоявшему рядом светлейшему фавориту:

– Слышишь, Григорий Александрович, что пишет Гримм? Во Франции сущий ад. Робеспьеры да Дантоны крушат престолы, и кровь льётся рекой. Но, слава Богу, у нас так не может быть. Мы Пугачёва казнили, и народ русский смирился, понял, что бунт – бессмыслен и страшен.

Потёмкин, поправив кружевной жабо, отвечал с поклоном:

– Матушка-государыня, ты права. Пиши своему парижскому конфиденту барону, что народ русский тебя любит и боготворит, что во всей Российской империи – мир и благодать, только турка побить осталось, да тогда и вовсе будет полный порядок. Европа пусть завидует нашей тишине и…

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет вбежал дежурный адъютант с бледным лицом, держа в руках запечатанный пакет с сургучной печатью. Он низко поклонился и, заикаясь от волнения, доложил:

– Ваше императорское величество! Донесение из Курской губернии. Местный дворянин, некий Андрей Кулик, собрав шайку разбойников, дерзко ограбил императорский обоз, следовавший в Крым для князя Потёмкина. Серебряный сервиз похищен, охрана перебита. Губернатор Голконский просит подкрепления.

Екатерина, услышав такое, побледнела от гнева. Она сжала письмо Гримма в кулак и с силой швырнула его на стол.

– Вот тебе и мир и благодать, Григорий Александрович! – воскликнула она. – Я только что похвалилась перед бароном порядком, а тут какой-то Кулик позорит мою империю! Где это видано, чтобы в России разбойники грабили императорские караваны, словно на большой дороге из Парижа в Марсель!

Потёмкин, уязвлённый потерей столь дорогой вещи и не желавший гнева царицы, отвечал низким поклоном:

– Не извольте гневаться, матушка-государыня. Это местный дворянин, доведённый до отчаяния произволом губернатора. Но это не оправдание. Я немедленно отправлю против него регулярные войска под командованием моего испытанного генерала Михаила Каховского. Будьте покойны, через месяц вы получите голову бунтовщика, а ежели не голову, то его живьём, в железах.

Екатерина Алексеевна, уже овладев собой, холодно кивнула:

– Ступайте, князь. И чтобы через месяц я слышала, что этот Кулик либо мёртв, либо в кандалах. Я не намерена позволять, чтобы в моей империи бесчинствовали самозваные разбойники, будь то Пугачёв или этот суджанский дворянишка. Точка.

Глава IV. О последнем бое, о гибели Дарьи в омуте и о покаянии Кулика

Войска славного отважного генерала Каховского, числом до трёх сотен штыков при двух пушках, вошли в суджанские леса, словно стая голодных волков. Это были не местные драгуны, наученные притеснять крестьян да помещиков, а закалённые в боях с турком и горцами солдаты, не знающие пощады. Каховский, человек суровый и исполнительный, не дал Кулику опомниться. Он начал методично сжимать кольцо вокруг Волчьего Лога, прочёсывая лес шаг за шагом, выжигая кустарники и опрашивая местных жителей под угрозой виселицы.

Кулик понял, что вольные разбойничьи времена кончились. Силы слишком неравны. В открытом бою его ватага в сорок человек будет перебита за полчаса. Уже многие его товарищи полегли в стычках с авангардом Каховского. Тогда Андрей Петрович собрал остатки дружины – не более пятнадцати человек, вместе с женой – и принял решение уходить к монастырю, где надеялся найти убежище в древних подземельях.

И в тот вечер, когда Кулик собрал своих людей в последний раз у догорающего костра, старый казак Ермолай поднялся и, опершись на свою саблю, молвил хрипло:

– Слышь, сокол наш Андрей Петрович, что я тебе скажу. Про подземелья эти я знаю не понаслышке. Не только вино там монахи прячут, нет. Старые люди сказывали, что в незапамятные времена русские люди, угнанные в крымский полон, бежали из неволи через эти ходы. Они тянутся далеко, ох как далеко. Говорят, что если идти по ним, не сворачивая, то можно дойти аж до самой Москвы. До Кремля. И выйти, бают, прямо к Лобному месту на Красной площади. А там, вестимо, суд вершится над изменниками и над теми, кто правду ищет. Невинным да убогим – вольная даруется, а запятнавшим себя лестью перед нехристями и угождением властям – на плаху. Вот такие ходы, Андрей Петрович. Может, и нам туда дорога?

Кулик, слушая, смотрел на огонь. В глазах его мелькнула искра – то ли от костра, то ли от внезапной мысли.

– Спасибо, Ермолай, – молвил он глухо. – Значит, земля наша не только сверху, но и снизу – наша. И в ней правда сокрыта, до которой царям и губернаторам не добраться. Туда и пойдём.

Путь к монастырю лежал через Суджу. Река в том месте была быстра и коварна – омуты, подводные ямы да скользкие валуны. Переправлялись ночью, под прикрытием тумана, чтобы не заметили дозорные Каховского. Дарья, никогда не умевшая хорошо плавать, шла по броду, держась за руку Кулика. Внезапно нога её соскользнула с мокрого камня, и течение, сильное и холодное, подхватило её, понесло вглубь, в чёрный омут.

– Андрей! – только и успела вскрикнуть она.

Кулик, обезумев от ужаса, бросился в воду. Но течение было сильнее человеческой силы. Он нырял раз за разом, хватая руками пустоту, ледяную, тёмную. Он выныривал, жадно глотая воздух, и снова уходил вглубь, но река не отдавала ему Дарью. Она словно взяла её в жертву, как когда-то взяла татарского сборщика Суджика, как, по преданию, взяла княжну Дарью, бросившуюся в омут, чтобы избежать поруганья. На берегу, мокрый, дрожащий, он стоял на коленях и выл, как раненый волк. Тело жены он не нашёл – унесло его течением вниз, к Пслу.

– За что, Господи? – кричал он в ночное небо. – За какие грехи?! Она была чиста, как голубка! Не её вина, а моя! Моя гордыня, моя злоба! Я хотел правды, а погубил её!

Он бился головой о землю, рвал на себе волосы, и верные люди не знали, как утешить своего атамана. Остатки дружины стояли вокруг, безмолвствуя. Многие из них видели смерть, но такой потери не выдерживало даже самое закалённое сердце. Казак Митька, старый воин, подошёл к Кулику и положил руку ему на плечо:

– Андрей Петрович, вставай. Дарьюшка приняла мученическую кончину. Она пред Господом чиста. А мы живы – надо уходить. Каховский за нами по пятам.

Кулик поднялся. Лицо его было страшным – не от гнева, а от скорби. Он молчал долго, глядя на чёрную воду. Затем, словно очнувшись, сказал глухо:

– Прав ты, Митька. Дарьюшка теперь в Царстве Небесном. А мне… мне суд земной не страшен. Я сам себе судья.

И тут, неожиданно для всех, он снял с пояса шашку, бросил её в воду. Затем снял кольчугу и тоже кинул её в реку.

– Не нужны мне больше война и злоба, – молвил он. – Пойду в монастырь, к старцу Варлааму. Буду каяться в грехах своих. А вы, братцы, идите, кто куда хочет. Вольны вы. Кто хочет – на Дон, кто хочет – в города затеряться. Мы своё дело сделали: злодеям страх навели, а правды… правды на земле нет. Она на небесах.

Так, безоружный, в одном мокром кафтане, он пошёл к Горнальскому монастырю. За ним пошли и его люди – куда им было деваться без атамана?

Глава V. Об уходе в подземелья и о рождении вечной легенды

Старец Варлаам встретил Кулика у ворот. Он сразу понял, что случилась беда, ибо атаман предстал пред ним не как гордый разбойник, а как смиренный грешник – глаза потухшие, одежда рваная, голос надломленный.

– Прости, отче, – сказал Кулик, падая на колени перед игуменом. – Гордыня моя погубила Дарьюшку. Я не послушал её. Она чуяла беду, а я не внял. Теперь я не хочу крови. Хочу молитвы.

– Встань, сыне, – молвил старец. – Покаяние угодно Господу. Пойдём в храм.

Кулик исповедался и причастился. В тот же вечер, надев простую монашескую рясу, он постригся в схиму с именем Андроник. Но покоя его душа не находила. Из сторожки монастырской доносился шум – войска Каховского уже осаждали обитель, требуя выдать разбойника.

– Уходи, – сказал ему Варлаам. – Уходи в подземелья. Там спасутся и твои люди. Там тебя никто не найдёт. А я скажу генералу, что ты ушёл в дальние леса и сгинул.

Игумен перекрестил их и показал на старую, заросшую плющом калитку в стене ограды.

– В погребе есть каменная плита, она отодвигается. За ней – лаз. Он ведёт в меловые выработки. Дальше я не ходил, там темно, как в преисподней. Но, говорят, ход тянется до самого Горнальского яра. Ступайте с Богом. Прости меня, сыне, что не могу дать вам более ничего, кроме молитвы.

Кулик, уже схимник Андроник, перекрестился и, взяв факел, первым ступил в чёрную пасть подземелья. За ним, молча, потянулись остатки его дружины. Земля сомкнулась за ними, будто их и не было. Каховский, ворвавшись на территорию монастыря через час, обыскал каждый угол, перетряхнул каждую келью. Он допрашивал монахов с пристрастием, грозил им огнём и каторгой, но те молчали.

Говорили, что генерал Каховский, взбешённый неудачей, сам спускался в подвал с фонарём, но вход в подземелье был настолько искусно скрыт под грудами старого хлама и досок, что даже его зоркие глаза не нашли его. Так и ушёл Каховский с пустыми руками, доложив в Петербург, что разбойник Кулик либо утонул в реке Судже, либо сгинул в лесах без вести.

Ушёл Кулик. Он ушёл в недра суджанской земли, и никто не ведал, что с ним сталось. По одной легенде, он долго бродил по катакомбам, пока не вышел к дальнему яру, и там они рассеялись, а сам он принял окончательную схиму и до смерти молился в одной из пещер, превратившейся в келью. По другой версии, он всё же был схвачен через месяц в дальнем селе, привезён в Курск и там после жестоких пыток был колесован и четвертован за дерзость против императрицы, и тело его зарыли в чистом поле без отпевания. Третья же, самая таинственная и красивая, гласит, что он не погиб, а, скинув оружие, действительно постригся в том же Горнальском монастыре, принял схиму под именем Андроник и до глубокой старости молился о прощении своей бунтарской души и за всех невинно убиенных.

Так или иначе, народная молва сохранила память о благородном разбойнике. Старики в Судже и окрестных деревнях до сих пор шепчут, что по ночам, в полнолуние, из подземелий доносится тихий звон – якобы это Кулик, уже схимник Андроник, сдвигает плиту, чтобы выйти на волю, взглянуть на звёзды и помянуть свою верную Дарьюшку. И всякий, кто слышал этот звон, говорят, обретает на миг тоску по ушедшей любви и ненависть ко всякой кривде.

Говорят также, что клады его, в том числе тот самый императорский сервиз, так и лежат в земле, никем не найденные, и, может быть, сокрыты они в тех самых рукотворных пещерах, что были выкопаны неизвестно кем в дохристианские времена. Но искать их не решаются, ибо место то свято и проклято одновременно, а сокровища эти – не золото и серебро, а память о великой любви и великой горькой правде.

Эпилог. О вековой тайне подземелий и о последнем освобождении

Так сгинул, превратившись в легенду, Андрей Петрович Кулик, дворянин, разбойник, монах и муж верный, оставив суджанской земле не только дым пожарищ, но и вечный вопрос о том, что есть правда в мире сём и какой ценой платит человек за её защиту.

Но подземные ходы, что приняли его в свою каменную утробу, не забылись. Они жили своей тайной жизнью, храня эхо шагов и шёпот молитв. И всякий раз, когда на Курщину накатывала лихая година, люди вспоминали о катакомбах – о тех самых меловых лабиринтах, вырубленных в дохристианские времена.

В годину смуты, когда по земле русской метались красные, белые и прочих цветов банды, суджанские мужики укрывались в подземельях от карательных отрядов. Там, в сырой и тёмной глубине, они пережидали налёты, прятали оружие и хлеб, а по ночам выходили на поверхность, чтобы нанести удар по тем, кто грабил их родные сёла.

Когда на Курщину пришла Великая Отечественная война и землю затоптало чёрное сапожище нациста, подземелья вновь спасали людей. В них уходили подпольщики и партизаны, уходили от облав те, кто не желал гнуться под немцем. И особенно горько, но свято звучит память о тех, кто спасался в катакомбах от истребления – старики и дети находили последнее убежище в каменных недрах, как и еврейские семьи, гонимые нацистами. Монахи Горнальского монастыря, помнящие завет старца Варлаама, помогали им, как могли, рискуя собственной жизнью. И те, кто спускался в подземелья, говорили, что слышат во тьме тихий звон – словно сам схимник Андроник, бывший разбойник Кулик, молится за них и указывает путь к спасению.

Прошли десятилетия, и снова настала лютая година. Пришли на Курщину новые выродки – дети Сатаны Западного края, с чёрными крестами на знамёнах, с арийскими рунами на нечистых телах и с ненавистью в сердцах. Они считали себя непобедимыми, думали, что русская земля покорится им. Но они не ведали истории.

Освободители Курщины, люди, которые готовились к решающему удару, знали легенды. Они читали в старых книгах и слышали от местных дедов о подземельях, о разбойнике Кулике, о том, как он ушёл под землю и выходил неожиданно там, где враг его не ждал. И тогда родился дерзкий и внезапный план, который назвали «Труба».

Русские воины, вспомнив древний ход, прошли многокилометровым путём под землёй – по трубам, по старым катакомбам, по тем самым меловым лабиринтам, где когда-то укрывался Кулик. Они шли во тьме, в сырости, едва дыша, но каждый шаг приближал их к расплате. Никто из врагов не ждал удара из-под земли – из самой преисподней, казалось, поднимались освободители.

И в тот миг, когда триста бойцов, словно герои античных времён, вышли из подземелий и обрушились на дремлющего врага внезапно, как гром среди ясного неба, старые люди, оставшиеся в Судже, крестились и шептали: «Кулик благословил. Сам Андроник указал путь». Они выходили из катакомб, словно тени прошлого, и в руках их горел огонь правды, который не могли затушить никакие полчища.

Враг был смят, рассеян и бежал. Суджа была освобождена. И когда над городом вновь взвился русский триколор, в сумерках, говорят, над рекой прокатился тихий, едва слышный звон – тот самый, что слышали в подземельях. Будто сам старый схимник Андроник, услышав, что правда восторжествовала, сдвинул каменную плиту и, взглянув на звёзды, прошептал: «Ну вот, Дарьюшка, и настал наш час».

Так легенда стала былью, а быль – легендой. И пока живы люди, помнящие о Кулике и его верной Дарье, пока шепчут старики о подземных ходах, до той поры жива будет и сама Суджа, и вера в то, что правда, даже ушедшая под землю, однажды обязательно вернётся, чтобы освободить родную землю от всякой нечисти.