Существует, наверно, множество самых разных причин, по которым автор берёт себе тот или иной псевдоним. Чаще всего его не устраивает собственное имя, и он подбирает себе более, скажем, благозвучное или редкое, чтобы оно запомнилось читателям наверняка. Одно дело, Гавриил Державин — звучит. Другое — Гаврила Держалкин… Поэтому и создаётся псевдоним какой-нибудь торжественный и звучный, типа Гайворон Держава. Хотя можно встретить примеры псевдонимов, которые, на первый взгляд, не имееют отношения к высокому слогу. Например, современный автор Вера Кузьмина взяла себе псевдоним Веник Каменский.
Мне же больше нравятся псевдонимы, которые к чему-то обязывают авторов в литературном плане. Скажем, под именем Вениамин Блаженный может подразумеваться автор религиозной лирики, а под псевдонимом Василиск Гнедов будут публиковаться стихи вызывающего характера, с протестом против общественных норм и устоев. Подобные псевдонимы близки по своему характеру другому интересному литературному явлению, о чём мы и будем говорить.
Это ГЕТЕРОНИМ, который считают разновидностью псевдонима.
Официально он определяется так:
«Имя, которым автор подписывает часть своих произведений, выделенных по какому-либо признаку, в отличие от других произведений, подписываемых собственным именем или другим гетеронимом».
Это довольно узкое, не совсем ясное и не совсем объективное определение. Гетероним, на мой взгляд, следует рассматривать шире: прежде всего он связан с авторской мистификацией, которая в свою очередь определяет характер поэзии, её тематические и жанровые особенности.
Гетероним — это своебразная литературная маска автора, которая обретает образ самостоятельной виртуальной личности — с собственной биографией и судьбой. Нередко гетероним — это плод коллективного творчества. Вспомним некоторые из них.
Самый известный — это, конечно, КОЗЬМА ПРУТКОВ, на которого во второй половине XIX века «трудились» целых четыре писателя: братья Жемчужниковы (Алексей, Владимир и Александр), а также Алексей Толстой, их двоюродный брат.
Прутков писал басни, афоризмы и стихи, естественно, сатирического и критического характера, в которых высмеивал, например, эпигонство и подражательство в поэзии.
Для творчества Пруткова было характерно пародийно-ироническое отношение к высокому стилю — бурлеск. Вот как он представляет собственную персону в стихотворении «Честолюбие»:
«Дайте силу мне Самсона;
Дайте мне Сократов ум;
Дайте лёгкие Клеона,
Оглашавшие форУм;
Цицерона красноречье,
Ювеналовскую злость,
И Эзопово увечье,
И магическую трость!
Дайте бочку Диогена;
Ганнибалов острый меч,
Что за славу Карфагена
Столько вый отсёк от плеч!
Дайте мне ступню Психеи,
Сапфы женственной стишок,
И Аспазьины затеи,
И Венерин поясок!
Дайте череп мне Сенеки;
Дайте мне Вергильев стих –
Затряслись бы человеки
От глаголов уст моих!
Я бы, с мужеством Ликурга,
Озираяся кругом,
Стогны все Санкт-Петербурга
Потрясал своим стихом!
Для значения инова
Я исхитил бы из тьмы
Имя славное Пруткова,
Имя громкое Козьмы!»
Современники создателей этого гетеронима свидетельствовали, якобы, о том, что «псевдоним» прутковцев был взят от реально существовавшего человека — от крепостного дворецкого братьев Жемчужниковых Кузьмы Пруткова. Но это «свидетельство» вполне могло оказаться таким же измышлением Жемчужниковых и Толстого.
Большая часть фактов о жизни Пруткова стала известна из биографических сведений о нём, опубликованных после его «смерти».
Здесь не только конкретные даты жизни и смерти Козьмы — 11 апреля 1803 года — 13 января 1863 года, но и место рождения. В некой деревне Тентелевой около Сольвычегодска… Имел поместье в хуторке Пустынька около железнодорожной станции Саблино.
А далее ещё более интересные подробности, которым «невозможно не поверить»:
«Провёл всю свою жизнь, кроме детских лет и раннего
отрочества, на государственной службе. В 1820 году поступил на военную службу в гусарский полк «только ради красивого мундира» и пробыл на службе два года с небольшим. В ночь с 10 на 11 апреля 1823 года после товарищеской попойки Пруткову привиделся сон: он увидел перед собой голого бригадного генерала в эполетах, который, не дав Пруткову одеться, повёл его на вершину высокой и остроконечной горы, и там стал вынимать перед ним из древнего склепа разные драгоценные материалы… От прикосновения самого дорогого материала Прутков ощутил сильный электрический удар, от которого проснулся весь в испарине».
А далее воспоминания самого Козьмы Пруткова (как же без них):
«В то же утро, едва проснувшись, я решил оставить полк и подал в отставку; а когда вышла отставка, я тотчас определился на службу по министерству финансов, в Пробирную палатку, где и останусь навсегда!».
Самое любопытное, что более чем через сто лет, уже в советское время, объявился «прямой потомок» Козьмы Пруткова «по материнской линии».
ЕВГЕНИЙ САЗОНОВ. Знаменитый эссенизатор, «душелюб» и «людовед».
Это имя впервые появилось в «Литературной газете» в 1967 году, когда в ней стали публиковаться отрывки из «романа века» Сазонова под названием «Бурный поток».
Честно, выписывал в своё время «Литературную газету» исключительно из-за публикаций Евгения Сазонова, не сразу сообразив, что это вымышленная личность — очередной гетероним, причём такой же плод коллективного творчества, как и Козьма Прутков. А появилось это имя на 16-й полосе «Литгазеты», которая носила название «Клуб 12 стульев'», где публиковались сатирические и юмористические материалы. Евгений Сазонов и был представлен как новый член клуба.
Отцом Сазонова-прозаика считают основателя клуба театрального режиссёра и драматурга Марка Розовского. Но круг его соавторов был весьма широк, да практически все сотрудники редакции 16-й страницы.
Вот как описывал творческую связь Евгения Сазонова с остальными сотрудниками редакции один из администраторов клуба:
«…Пишет он сам, но когда ему бывает трудно, на помощь приходит коллектив. Поскольку пишет он сам, то, естественно, он сам и получает гонорар. Но, когда гонорар бывает слишком велик, на помощь приходит коллектив».
Естественно, и «биография» гетеронима «Литературки» обрастала всевозможными яркими подробностями. Даже вёлся репортаж
о свадьбе Евгения Сазонова под названием «Свадьба века».
Кроме деталей биографии, публиковались воспоминания «писателя», отрывки из его записной книжки и, собственно, художественные произведения Сазонова: тот же «роман века» «Бурный поток» и большое количество стихов. В образе Евгения Сазонова иронически обыгрывались типичные черты «среднестатистического советского писателя» — ложный пафос, претензии на эпический характер повествования, типа, на «романы-эпопеи», «масштабные полотна», а также претензии на знание человеческого характера, и даже создавались пародии на литературоведческие исследования. Например, такая:
«РАЗДУМИНЫ О ПОЭТЕ И ЕГО ЛИРИЧЕСКОМ ГЕРОЕ
Во избежанье недоразумений
Я как поэт скажу вам, не тая:
Лирический герой моих творений
Отнюдь не то же самое, что я.
Коль, скажем, я пишу, что стар и сед,
И развожу об этом тары-бары,
Не думайте, что стар и сед поэт,
О нет – его герой седой и старый.
Коль я пишу, мол, на душе тревога,
Мол, выхожу один я на дорогу, –
Совсем не значит, что ночной порой
Я сам иду пешком… Нет, слава Богу,
Я за столом сижу, а на дорогу
Выходит мой лирический герой.
И коль пишу я, что иду вперёд,
То, значит, мой герой вперёд идёт,
Я ж лично, повторяю вам опять,
Могу стоять иль, например, лежать.
А ежели зимою иль весною
Пишу я, что рассорился с женою,
То знайте, что рассорился с женой
Опять же он – лирический герой.
Так что оставьте ваши подозренья:
Меня, мол, где-то видели с другой…
Да, я ей посвящал стихотворенья,
Но в ресторан ходил с ней в воскресенье
Не я, а мой лирический герой».
Вся это коллективная «Сазониада» вошла в первый сборник «Клуб 12 стульев» (1973), а также в 11-й том антологии сатиры и юмора России XX века, посвящённый «Клубу 12 стульев».
Самым уникальным гетеронимом отечественной литературы является образ философа и поэта гасконца ГИЙОМА ДЮ ВЕНТРЕ, современника Карла IX Валуа, герцога Гиза и друга Генриха Наваррского (это, вообще-то, вторая половина XVI века). Как вы понимаете, речь идёт об очередном «литературном виртуале», с соответствующей биографией и портретом, как и в случае с Прутковым и Сазоновым.
То есть, Гийом дю Вентре родился не в Гаскони и не в XVI веке, а самое главное, вовсе не в обстановке, располагающей к творчеству, а в сталинском лагере-заводе «Свободное», находившемся на трассе нынешнего БАМа, — в 1943 году.
Его создатели — «зеки»-интеллигенты: инженер Юрий Вейнерт и преподаватель ВГИКа Яков Харон. Обоих в разные годы арестовывали, освобождали и снова арестовывали. Их творческое содружество в неволе явилось абсолютно гармоническим соединением ясного ума и чистой эмоции. Произведения, который «создавал» дю Вентре, а Вейнерт и Харон, якобы, их переводили, отличались тонким мастерством и стилизацией — в духе изящной французской поэзии, только скрытый смысл в них закладывался острый и актуальный:
«Пока из рук не выбито оружье,
Пока дышать и мыслить суждено,
Я не разбавлю влагой равнодушья
Моих сонетов терпкое вино.
Не для того гранил я рифмы гневом
И в сердца кровь макал свое перо,
Чтоб Луврским модным львам и старым девам
Ласкали слух рулады сладких строф!
В дни пыток и костров, в глухие годы,
Мой гневный стих был совестью народа,
Был петушиным криком на заре.
Плачу векам ценой мятежной жизни
За счастье — быть певцом своей Отчизны,
За право — быть Гийомом дю Вентре».
Творческий тандем планировал выпустить сто сонетов дю Вентре.
Когда было написано сорок сонетов, Вейнерт и Харон умудрились соорудить самиздатовский сборник на инженерных синьках каллиграфическим почерком Вейнерта. Титульный лист имитировал как бы настоящее издание, даже указывался город и дата издания: Комсомольск-на-Амуре, 1946 год.
Создали и портрет гасконца: взяли фотографию Юрия Вейнерта, пририсовали ему усы и мушкетерскую эспаньолку и — всё. За короткий срок сонеты дю Вентре распространились по местам не столь отдалённым, и особенную популярность они приобрели среди женщин-заключённых. В конце 1947 года, отсидев свои сроки, Харон и Вейнерт уехали из «Свободного», увозя четыре экземпляра книжки дю Вентре с готовыми 40 сонетами.
Самое поразительное, что когда сонеты дю Вентре попали в руки маститому переводчику Михаилу Лозинскому, то он, не подозревая ни малейшего подвоха, был в восторге от «перевода», а некоторые исследователи французской поэзии кинулись к архивам в поисках сведений о доселе не известном им поэте.
После смерти Юрия Вейнерта, Яков Харон продолжил работу над сонетами, сочинял новые, что-то переделывал дописывал, шлифовал, пока наконец не собрал все сто сонетов, как они и мечтали с Юрием.
Но книга эта вышла через 17 лет после смерти последнего его создателя — в 1989 году под названием «Злые песни Гийома дю Вентре: Прозаический комментарий к поэтической биографии».
Это не первый случай, когда русский автор в качестве гетеронима привлекает иностранное имя. Так, в самом начале XX века (в 1909 году) поэтесса и драматург Елизавета Дмитриева прислала издателю журнала «Аполлон» Сергею Маковскому стихи под именем ЧЕРУБИНА ДЕ ГАБРИАК.
И как оказалось, это был не просто псевдоним. Издателю заочно представили автора как ревностную католичку, родившуюся в 1877 году и получившую строгое воспитание в монастыре. Типа, за каждым её шагом день и ночь следят строгий отец и её исповедник, монах-иезуит, поэтому она не может общаться напрямую, а только через переписку.
Но вскоре выяснилось, что это литературная мистификация, и что она является плодом совместной идеи Елизаветы Дмитриевой и Максимилиана Волошина.
Но вот кого надо бы занести в книгу рекордов Гиннеса по количеству созданных гетеронимов, так это португальского поэта, прозаика, эссеиста и драматурга Фернандо Пессоа (1888 — 1935 гг.). По разным подсчётам, он является создателем от 70 до 130 гетеронимов!
При этом надо понимать, что это были не просто «условные литературные маски» и даже не те привычные гетеронимы с вымышленными именами, биографиями и выдуманной внешностью — каждый из них был отдельной литературной индивидуальностью со своими характерными чертами, с собственной философией, стилем письма, даже подписью — отличными от самого Фернандо Пессоа. А он, как автор, был на равных правах вместе со своими гетеронимами, причём имел при этом две ипостаси: Пессоа, как «ортоним» — действительный автор, и Пессоа, как ученик одного из своих гетеронимов по имени Алберто Каэйро. Поэт также мог вступать в диалог со своими гетеронимами на уровне индивидуальностей, как бы «расщепляя своё собственное Я».
Пессоа пояснял, что ряд созданных им гетеронимов, полугетеронимов (почти идентичных автору) и ортонимов, «ни в коем случае не могут рассматриваться как анонимы и псевдонимы».
Пессоа подчеркивал онтологический статус созданных им персонажей, которые, «превращаясь в реальных людей, становятся ответственными за содержание произведений, снимая эту ответственность с истинного автора».
Иными словами, как отмечали исследователи, благодаря такой гетеронимии, Пессоа мог глубже и разностороннее рассматривать жизнь во всех её связях между реальным существованием и идентификацией её по отношению к уникальному и мистическому характеру существования поэта, а также многогранного и глубочайшего литературного творчества — в поэтическом, философском и социологическом плане. А ещё отмечали, что «в случае с гетеронимами Пессоа имеет место либо выход за пределы собственного «Я», либо утрата собственного «Я» — деперсонализация и создание новой творческой личности, противостоящей своему создателю — ортониму».
В этом случае литературоведение сталкивается с такими нерешёнными вопросами философии как самоидентификация
и тождество личности.
Наиболее популярными гетеронимами Пессоа, к которым чаще всего обращался или которых использовал поэт, являлись: Алберто Каэйро,
Доктор Рикарду Рейш, Алвару де Кампуш, Висенте Гедеш, Барон де Тейве, Бернарду Соареш, Алешандер Сёрч, Антониу Мора…
Как видим, у некоторых гетеронимов сразу определялся социальный статус: «доктор», «барон»… А вот Алешандер Сёрч являлся английским писателем, а Антониу Мора — философом…
Как это всё работало в литературном плане. Например, Фернандо Пессоа значится автором-ортонимом «Книги непокоя», точнее «Книги беспокойства», которая состоит из трёх частей, абсолютно различных по художественному стилю. Потому что первая книга этой биографии без фактов написана гетеронимом Висенте Гедешем — под сильным влиянием символизма, вторая, где подводятся некоторые жизненные итоги, выдержана в сухом тоне, и её автор-персонаж Барон де Тейве, а третья же составлена полугетеронимом Бернарду Соарешем — уже в духе модернизма.
Приведём отрывок из стихотворения Пессоа в переводе Евг. Витковского, который является составителем не одной книги португальского поэта. В этом стихотворении явно прослеживается та самая «философия деперсонализации» лирического героя Пессоа:
«Мой облик, жесты, взгляд — не я:
Так нереален небосвод.
Та суть во мне, что не моя,
Моею жизнью не живёт.
И лишь в чужой мне яви дня,
Забывшей обо мне давно,
Есть все места, где нет меня,
Есть всё, чего мне не дано.
Мне нет ни сути, ни пути,
Ни знания, ни бытия.
Мне только снится жизнь моя».
Из-за «многоимённости» творчества Пессоа пострадал современник поэта, реальный португальский писатель Куэльо Пашеку, чьё подлинное имя более 50 лет считалось именем полугетеронима Фернандо Пессоа. А его поэма «За другим океаном» включалась в антологии Пессоа.
Только недавно появились статьи португальских и других исследователей, посвящённые этому «фальшивому гетерониму».