Поэт Александр Твардовский физически страдал, когда ему присылали стихи, и он вынужден был их читать. А стихов присылали много. А он был главным редактором. И он говорил, что истинные поэты те, кого читают люди, стихов не читающие. А ещё, по воспоминаниям жены, составил градацию поэтов по их стихам. Потому что был уверен, что стихи — это срез ума человека, его сущность. И в стихах, самолично написанных, — его истинное лицо.
Так вот, судя по стихам, он предложил такую схему: полный идиот (идиотка), откровенный дурак, банальный рифмоплёт, амбициозный дурак, обычный графоман и графоман с претензией. Обычно он не ошибался в своих оценках их «поэтического творчества». Но и с ним случилась промашка…
«А я же считал Солженицына умным человеком! — воскликнул он, когда Солженицын принес ему публиковать свои стихи после уже опубликованных повестей. — Он же классический амбициозный дурак.»
Попробую немного разобрать это стихотворное творчество — хотя дураков в стихах объяснять сложно. У самого мозг туманится.
Стихи Солженицына:
Я хоть жив, а других — искромсало…
Каково б мою горечь — да тем?
Нет! Чтоб жизнью платить — сызначала
Нет таких философских систем!
(То есть поэт желает тем — искромсанным ещё и свою горечь оставить, ибо с ней ему тяжело в живых оставаться? «Сызначала» — это сильно… )
Десять лет мне прогнить в этом склепе,
Десять зим набежит в волосах…
Мне — бродить бы сейчас по степи
И встречать восход в овсах.
(По стЕпи — это хорошо, правда ударение не там. Но что делать, если природа обидела — ни ритма, ни слуха не дала. Да и «восход в овсах» — тоже…)
Отличать бы от вяза — ясень,
От чижа и синицы — щегла,
Знать повадки леща, карася,
Знать приметы дождя, тепла.
(Тоже сильный стих. Видно, совсем плохо знал карАсей, то есть карАся, если рифма «ясень — карАся»).
Мне — в Алтай бы! Высоким стремленьям
Отдал дань я, и будет с меня.
Я грущу по коровьему пенью,
По оскалу улыбки коня.
(Ой, не надо… там «оскал улыбки» ещё у кое-кого нашёлся бы… А «коровье пенье» — да-а! Ещё козье соло и баранье сопрано…)
Сильный поэт. Сильный. Бедный Твардовский…
Не чужд был Солженицын и любовной лирике. Томлению сердечному, так сказать. Вот мужское рыдание по жене:
«Ты вошла на свиданье с улыбкою бледной,
В своём старом, потёртом и бедном.
Я прижался к твоей высыхающей груди,
Запрокинул твой лоб — где же? где же ты? — нет
Ни невесты моей, той девчЁнки-игруньи!
Ни весёлой подруги удачливых лет.
(В чём же это «старом, потёртом и бедном»? Пальтишке, белье? А как надо было? Ведь, вроде, посылки ему высылала — на последние… И ведь прошло 5 лет после войны… Блин, а ещё и «высыхающая грудь»… В бедном и потёртом. И девчЁнки (авторская грамматика) нет, которая игрунья была. Плохо, в общем).
Боже, как мы развыклись! Как будто
Я — не муж твой, ты мне — не жена!
И — пустые, пустые _______минуты
Отмерял по часам старшина
(Ну да, конечно, если б игрунья пришла, то и минуты бы наполнены были).
С голубою погонной каймой.
И тогда ты взметнула с мольбой
Взгляд, как выкрик, как стон — пожалей! —
И сказала с улыбкой совсем не твоей,
Так легко, так легко: “В первый год
Предлагал мне, ты помнишь, когда-то развод…
А… — теперь?”
(Где была голубая да ещё погонная кайма — я не уловил. Наверно, на погоне. Почему «каймой»? А потому что рифмуется с «мольбой»! Оригинально так…)
Слово — на вес. Не небо над нами —
Вурдалак с голубыми крылами.
И — не голосом, а — губами:
“Заставляют… Не верь!..”
(Истинный поЕт, истинный, поверьте на слово! Потому как в поэзии ещё никто не сравнивал небо с вурдалаком, да ещё «с голубыми крылами». Я вообще не знал, что они крылатые, оказывается).
Только тут я заметил, что больше нет
На руке у тебя моего кольца, —
И прозреньем ударил мне в душу свет,
Что это — начало конца.
(«Прозреньем ударил свет» — это как? То есть радость-то какая, Марусь! Наконец-то ты от меня уходишь!)
Сердце ленточкой не обернуть, как ларец,
Не уснуть, не забыться до лучших времён.
Ты не знала ещё! Но я понял: конец!
Это — он!
(Ларцы, обёрнутые ленточкой, — тоже авторская находка. Но ведь как радуется автор-то — о конце отношений с женой с высыхающей грудью… А то — сколько еще игруний впереди!)
Впрочем, таких стихов у гения — пруд пруди. Жаль, что его сделали гениальным прозаиком. Он ведь ещё и гениальный поэт. С тем же, бьющим в лоб, талантом…
А вот мне интересно: Чуковский, Твардовский и многие сотни литераторов этого так и не заметили — его великий и фанерный талант амбициозного дурака?