ДИНА НЕМИРОВСКАЯ

* * *
Присядь под плакучею ивою
Тоскливой порой предосенней.
Какие вы были красивые –
А. Блок, Маяковский, Есенин!

Не только душой, чисто внешне вы
Пленяли сердца пылких женщин.
Вы были чрезмерно доверчивы.
И нрав у вас был переменчив.

Один из вас был исключением
В любви к самой главной, к Любови.
Едва ль он питал к ней влечение,
Сидел в кабаках, сдвинув брови.

И полчищами незнакомые
На час или два были сняты.
Он бредил свой Незнакомкою,
При жизни предельно распятый.

Второй, дочь скрывая от публики,
Замужнюю Лилю лелеял.
В народной советской республике,
Как мумию из мавзолея.

Лишь Лиле – стихи и влечение,
Лишь Лиле, одной только Лиле.
Никак не имело значение,
Что мужнюю носит фамилию.

А третий? Отбоя ведь не было
От Гали, от Софьи, от многих.
Кого он любил сладкой небылью?
Кому целовать готов ноги?

Наверное, трепетной Зиночке.
С бутылкой не справившись, гордо,
Она собрала фотоснимочки
И вышла за Мейерхольда.

Такие красивые, разные,
Живущие в яркое время,
Любовь приходила к вам праздная –
Не к тем. И вы были не с теми.

Такие любовные происки
В кошмарные сны не вкрадутся.
Зато есть стихи. Даже повести.
Не только о революции.

БЛОК И МЕНДЕЛЕЕВА
Блок умер молодым. Не старым.
Вошёл он дважды в ту же реку.
Он был довольно странным парнем –
В жене не видел человека,
А только символ. Символистом
Блок был ярчайшим и речистым.

Что делать Любе? Эти губы
Лишь Белому, не мужу, любы.
Они её любили оба,
Но только странною любовью.
Неужто же терпеть до гроба,
Обоим им не прекословя?

Но эта женщина земная
Была не воплощеньем рая,
Не вечной женственности томной,
Из плоти. А не Незнакомкой.
Румяной, крупной, загорелой.
Спроси: а мне какое дело?

Ведь для поэтов просто Богом
Был тот, кого назвали Блоком.

* * *
На пути к семинару порою осеннею
Выводили мы песни Сергея Есенина.
Выводили их дружно, набившись в купе,
Абсолютно непьющие и полупьяные,
Без гитары, конечно же, и без баяна
Нам аккордами – стыки слегка подшофе.

Плач тальянки и клён, вновь опавший, как водится.
Хором мы выводили такие мелодии,
Что щемили сердца проводниц те в тоске.
Ну, а после в гостинице старой саратовской
Вслух читали друг другу Рубцова с Ахматовой
И казалось, что с ними мы накоротке.

Но опять снисходило на нас вдохновение,
И мы снова запели Сергея Есенина.
Он поможет! Ведь завтра нас будут судить,
Кто – поэт, а кто – нет, это после аукнется,
А пока в чемодане машинная рукопись
И пока продолжаем мы петь или пить.

Он по возрасту тоже годился в участники.
Мы, быть может, поэтому были так счастливы,
Что стихи его помнили все наизусть.
Заоконные клёны кивали доверчиво:
«Всё поёте? И пьёте? – вот делать вам нечего!»
Пели мы. Подпевала нам гордая Русь.

ЕСЕНИНУ
Вас Катаев назвал королевичем
В том бессмертном «Алмазном венце».
И Бова Вы – у Ходасевича,
Где «Некрополь», почти что в конце.

Время крови и революции.
Вам всего только тридцать лет.
Да когда ж уже разберутся
В Вашей гибели, наш поэт?

Смерть Христова. Не королевская.
Чёрно-белая, как кино.
Командора из красного «ЛЕФа»
Застрелило тоже оно,

Это время различных -измов
С вечной истиною в вине –
Футуризма, имажинизма,
Желтизны в фабричном окне.

Это время – кнутом по нервам.
Там забыты стихи и честь.
Да, ушли Вы одним их первым.
Нет возврата. А может, есть?..

ВЛАДИМИРУ МАЯКОВСКОМУ

Неужели Вы верили, будто Есенин покончил собой?
С ним покончили явно. И это уже очевидно.
Верно, чуяли. Были не так откровенно наивны,
Но писали ему Вы о том, что «ушли в мир иной».

Вам ли было стреляться – тому, кто восстал в дивный строй
В «Окнах РОСТА», в поэмах и драмах, да, в общем, и в жизни?
Верой, правдой и голосом верно служили Отчизне,
Вы, печальных романов отменный герой.

Вероника… скажите, какая она Вам семья?
Ладно, мама и сёстры, всё та же заветная Лиля.
Маяковский, почто не подставили плечи друзья –
Где Кирсанов, Асеев, скажите, при выстреле были?

Ах, как жаль, что не дожили Вы до расцвета, до лет,
Когда громкое имя умело учил каждый школьник.
Маяковский, Вы были как истинный нации цвет.
Вы запретов не знали и жили-то в общем привольно.

Знали бы, что Есенин не сам… Может, и пистолет
Тот, с патроном одним дикий браунинг, в руки б не взяли.
Умирать-то не ново – вот это Вы верно сказали.
А могли бы прожить девяносто и более лет…

* * *
Так где же похоронена Цветаева?
Куда поэту возложить цветы?
Две кованые розы там, где таяли
Последние надежды и мечты.

Елабуга… но место неизвестное.
Пред-по-ла-га-е-мое лишь оно.
Наполнены её стихами, песнями
Мы бродим, будто терпкое вино,

В Елабуге… Там, за роскошным ельником?
У старого непрочного моста?
Иль за увядшим диким можжевельником?
Покинутые навсегда места…

Цветаева – везде. Она – рассветная.
Она навеки устремилась ввысь.
И, коль себя считаете поэтами,
Смотрите вверх и не глядите вниз.

ГУМИЛЁВ

Романтика гордого с озера Чад,
Тебя бренный мир не отринул.
Ахматовский вдовий и скорбный наряд
И очередь к общему сыну,
Который в тюрьме. «Не забудь обо мне!» –
Кричишь ты с полночного неба.
Ты первым прикрыл свой восторженный взгляд
В ту страшную жуткую небыль.

… Посёлок Бернгардовка, речка Лубья
В историю влип ты случайно.
Теперь вот и памятник есть у тебя.
И в этом – народная тайна.
Томительно длительно был запрещён,
Но помнят твои фотоснимки.
Умело пленял ты восторженных жён,
Был с Африкой вечной – в обнимку.

О, сколько их будет расстрелов потом!
И сколько судеб недопетых!
Нет, не осеняют блаженным крестом,
Кто руку поднял на поэтов.
История смуты не снимет оков.
Она ко всему беспристрастна.
И всё-таки жив Николай Гумилёв
В делах и в стихах своих ясных.

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК
Где листва заметает тропинки,
Звёзды просятся к нам на ночлег.
Бабьелетней седой паутинкой
Серебрится серебряный век.

Неуютный и даже распутный,
То в бушлате, то в смокинге, то
В бальном платьице сиюминутном
Чуть приспущенном ниже пальто.

Век поэзии, скорби и прозы,
Век искристый игристого ли
В волосах тот же смявшийся розан,
На полу – та же шаль близ земли.

А в «Бродячей собаке» всё драки,
Споры, ссоры, дуэли, вино
Каждый бражник там неодинаков,
Тем писателям не всё равно,

Что забудут или не забудут
Их потомки ещё через век.
Сквозь метель из двенадцати судеб
Звёзды просятся к нам на ночлег.

* * *
Что ж! Пусть меня считают сумасшедшею,
Но неспроста торжественен мой стих.
Я говорю с поэтами ушедшими
И явственно и чётко слышу их.

Там, где-то в дымке светло-серой матовой,
Где царскосельский молчаливый пруд,
Откликнулась мне Аннушка Ахматова,
Из юности взглянув на пять минут.

Поманит август кистью виноградною,
Пройдёт, как молодость, исконный хмель,
Марина мне откликнется Елабугой,
Волошиным ответит Коктебель.

А там, где птичьих гнёзд сплошное таинство,
Вновь промелькнёт любимое лицо.
Одной звезды повторит имя Анненский,
Звездой полей откликнется Рубцов.

И маяком мигнёт средь моря синего
Заветный Маяковский на мели.
Есенинская старая Россия
Среди берёз мелькает издали.

Вы не ушли. И вас роднее нету ли?
В промозглой заскорузлой тишине
Беседую с ушедшими поэтами.
Мне это не привиделось во сне.

ОЛЬГА ИВИНСКАЯ
Кому свеча горела на столе?
Нейгауз Зине иль Ивинской Ольге?
Пять лет в Потьме, в бригаде в чистом поле,
Пять лет в тюрьме и на одном крыле.
Ах, лёгкой Лары явный прототип!
За что любовь дарована такая,
Что дважды, извиненья не спросив,
По явочным допросам всё таскали?
Ну, а свеча? Она горит, горит…
И это нам о многом говорит –
О том, что нет романов без любви,
Что нет стихов без истинного чувства,
Что явным воплощением искусства
Февраль, что плачет горестно навзрыд.
В плену времён, на торжище большом
Не оттого ли их могилы рядом,
Что для поэта сделался отрадой
Во время травли твой уютный дом?
Опальный нежно-палевый поэт
Любил всей статью, всей суровой прытью
Красавицу сомнений и наитий,
Офелию, которой равных нет.
Лишь три десятилетия спустя
Упоминаемое имя это
Как вечный памятник тому поэту,
Который жил, как взрослое дитя.

ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ
Валерий Брюсов вовсе не был трусом.
В поэзии он каменщиком был.
И символизма высшее искусство
Настойчиво и трепетно творил.

Взнуздавший Бледа, публикуясь с детства,
Оттачивая строгое перо,
Писал он не рукой, а явно сердцем,
Почувствовав поэзии нутро.

Он – первый ректор чудо-института
Для литераторов и мастеров.
Но жизнь сыграла злую шутку круто
С болезнью, где не нужно докторов.

Полушутя он заводил романы,
Бросаясь в страсть тайком за медный грош.
И лишь терпенье верной Иоанны
Не кинуло его под острый нож.

В своём служенье звуку, тайне слова
Валерий был большой оригинал,
При этом в похождениях любовных
Петровской, да и Львовой жизнь сломал.

Из-за него стрелялись и стреляли.
Он элегантен был, весьма красив.
Чем морфий нюхать в потаённой дали
Уж лучше б Брюсов пил аперитив.

ВЕЛИМИР И ВЕРА ХЛЕБНИКОВЫ
Ты миру Велимира подарил,
Мой город, им до кончиков воспетый.
Когда вхожу в музей заветный летом,
Едва касаясь пальцами перил,
Я думаю о тех, кто жили здесь –
О Хлебниковых – Велимире, Вере.
Наделены талантами без меры,
Они творили из последних сил.

Он в наволочке рукописи нёс.
Она бывала в Англии, в Париже.
Но Астрахани нашей нет их ближе
И кто талантливей – большой вопрос.
Стихи, картины, проза и любовь
Такая – что ни описать, ни ранить.
Живут они в моих воспоминаньях,
Брат и сестра, чей острый нос курнос.

Авангардистка, робкий футурист.
И будущее не могло отметить,
Они в искусстве были, словно дети,
Способные на маленький каприз.
О, небогрёзы пышных дивных лун!
Пусть вы ушли, но нам осталась юность
И смехачей заветных тихоструйность,
И Лебедива в вечности июнь.

НИКОЛАЙ АСЕЕВ
Обло озорно огромно стозевно и лайя*
Как дыр бул щы убеш щур*, даже скум
Что до Асеева Николая,
Только иное приходит на ум.

В этом его «Заповедная буща»,
Где словотворчеству – путь в торжество.
И революции грозные кущи –
Тайна его и молитва его.

«Зор», «Леторей», «Левый фронт», «Центрифуга» –
Всё перечислю здесь вряд ли, едва.
Для Маяковского не было друга
Лучше него, с хваткой грозного льва.

Был переводчиком въяве, не втуне,
Явственно зрел волшебства торжество.
Переводил даже Мао Цзэдуна –
Вот горизонты открытий его.

Если сегодня ты слишком рассеян,
Ранняя нет, не померкнет звезда.
Знай, вытворял-творил Колька Асеев*
Больше – творил. Вытворял – иногда.

* «Обло озорно огромно стозевно и лайя» – строка Василия Тредиаковского
* «Дыр бул щы убеш щур скум» – строка Алексея Кручёных
* «Правда, есть у нас Асеев Колька. Этот может. Хватка у него моя» – Владимир Маяковский «Юбилейное»

СЁСТРЫ СУОК

Кто заключает браки? Видно, Бог.
Вот фото. Вы всмотритесь в эти лица.
Здесь три сестры с фамилией Суок.
И Лида стала Лидией Багрицкой.

А Ольга с Симой – прототипом той,
Что куклою была у принца Тутти.
У Симы, впрочем, путь почти распутен.
Олеша потерял навек покой.

Но только за поэтов как всегда
Та Сима часто выходила замуж:
Там Нарбут, Шкловский, тот Олеша самый,
Что первым был, но мужем – никогда.

Зато Харджиев точно мужем был.
Так, перебрав писательское братство,
Ей на досуге было чем заняться.
И в старости у четырёх могил

Писательских скорбела Сима та,
В литературе – кукла-акробатка.
Сбылась её заветная мечта –
Ведь прожила свой век почти богато.

А с Нарбута тот Воланда писал,
Кто трижды был женат, но не на сёстрах.
Таков вот мир литературы пёстрой.
Таков вот наш поэзии кристалл.