Он гнал «Буханку» по трассе, прекрасно зная, что она вся простреливается. И артой, и, главное, – «птичками». Обходные дороги лежали через поля и перелески – он их тоже все знал. Но, во-первых, в эту пору там можно было застрять в низинах, которые сильно развезло. Во-вторых, хотелось скорей доставить гуманитарку на точку, откуда её разберут по двум подразделениям сержанты, доставив уже на ленточку. Работал сегодня один – без напарника, который внезапно заболел. Знал, что так не рекомендовалось, как и катить прямиком по шоссе, но поехал в сумерки, потому что… поехал и всё. Глупо, конечно, – можно и машину, и груз потерять. Да и самому к праотцам отправиться. Но его погнало ныне что-то выше рациональных доводов.
Николай устал от всего, как устают не лошади, а люди. Скоро ему исполнится шестьдесят, он на этой войне уже восьмой год. Воевал, приехав из Москвы в пятнадцатом году добровольцем в донецком ополчении, был дважды ранен и в итоге комиссован. Остался в ДНР, работал некоторое время по специальности – инженером-строителем, но тянуло помогать ребятам там, на передке, раз уж воевать отстранили. Остался консультировать стройки за небольшую зарплату и между этим возил гуманитарку, установив прочные отношения с солидной столичной организацией, собирающей и доставляющей грузы на склад в Донецке. Были нормальные связи и с военными, и с гражданскими властями. Ну и с командирами фронтовых подразделений тоже. Последние, правда, время от времени менялись по причине «двухсотого» или «трёхсотого» убытия…
Ему доверяли – человек, хоть и пришлый, но опытный, местность и людей хорошо знающий. Даже погоняло дали «Дед Мазай» – это за то, что однажды под обстрелом противника вытаскивал и вывозил из небольшой речушки ребят, раненых во время её форсирования. Позывной-то у него был другой – «Шорох», сам даже не знал, как он прилепился…
С мирной – даже такой относительно мирной, как в Донецке, жизнью, у него не очень ладилось. Раздражали и местные хапуги, набивающие мошну даже в ситуации войны, и столичные чиновники, пытающиеся с апломбом сходу, едва прибыв, «рулить» многострадальным Донбассом. Бесили «военные туристы», приезжающие на пару дней с желанием сфотографироваться на фоне руин – непременно в бронике и с автоматом в руках.
Впрочем, и ко всему этому он тоже давно привык, как к мажорам, жрущим гребешки под шампань в каком-нибудь «Гибсоне» в центре военного Донецка. И к регулярным «прилётам» от небратьев; и к этой войне, которая, кажется, не кончится никогда.
Дома его никто не ждал, кроме, разве что пары старых друзей. Родители умерли ещё за несколько лет до войны – практически вместе. Жена ушла, известив об этом СМС-кой, почти сразу же, как он уехал добровольцем, оставив высокооплачиваемую работу в совместной компании. Взрослый сын, давно живущий своей жизнью, отнёсся к его поступку с недоумённым скепсисом. «Ты же не военный, зачем тебе туда, без тебя, что ли, не обойдутся?
Спорить с сыном не стал – видел из репортажей, как невоенные русские люди встали стеной против новых фашистов, и решил, что он в этой когорте не лишний. Позже иногда посмеивался над своим тогдашним романтическим порывом, но ни разу не пожалел о сделанном выборе.
Здесь всё было не так, как представлялось в Москве. Но враги, с которыми шла смертельная схватка, были настоящими врагами – злыми, очумевшими, упёртыми. И их следовало раздавить, как ядовитую опасную гадину, какую бы цену за это не пришлось заплатить. Это он знал твёрдо. Видел их не раз близко – и нагло прущих на блок-посты в начале войны и позже – через прицел своей СВД, работая снайпером. Участвовал в допросе пленных, большая часть которых притворялась шлангами – дескать, поварами были там, не по своей воле пошли. А на плече — синяк от приклада, а на груди нацистские татушки.. По-русски сразу балакать начинали, о мамках плакались, о родичах в России вспоминали. Бывали, впрочем, и дерзкие, бурые. Таких ребята сразу обнуляли без разговоров.
Злость закипала, когда находили в освобождённых посёлках и городах наших запытанных насмерть бойцов, массовые захоронения «мирняка». Но злость эта была по отношению к врагу в целом – и к тем, кто сделал из бывших соотечественников нелюдей, и к тем, кто согласился такими стать.
Впрочем, насчёт «нелюдей» – это, всё же, более – оборот речи. Николай рано понял здесь: если взаправду начать считать врагов дикими животными, вредными насекомыми и отделять их от рода человеческого, развязывая тем самым себе руки, то вскоре и сам превратишься в дикого злобного зверя. Едва ли лучше их…
Во время же операций злость особенно вредна – как во время кулачного боя: это хорошо знают воюющие не первый год. Хорохорятся обычно те, кто на новенького – особенно штурма из уголовников по контракту. Да и то – до первого серьёзного боя, когда от роты в строю остаётся меньше половины.
Общался он и со штурмами – разные люди туда попадали… Были и такие, кто мирняк на освобождёнке кошмарил – самогонку выбивал, девок лапал, мародёрничал. У военной прокуратуры дел хватало. Впрочем, такие ухари гибли первыми – это тоже был закон войны. Видел он и «пятисотых» – тех, кто контракт подписал, денежки получил, а как в располагу прибыли — у него и геморрой,+ и зрение слабое, и чего только не обнаруживается – лишь бы подальше от ленточки чалиться.
Да, разные люди здесь воюют или делают вид, что воюют. Тех добровольцев первого призыва «Русской весны» немного уже осталось в строю – кто комиссован подчистую, как он, кто спит вечным сном. А из тех, кто с двадцать второго здесь на передке работает, – одно дело кадровые офицеры, другое – мобики, третье – контрактники. Многие, что уж тут – за деньгой на опасное дело пошли – себе ли, семьям. Другие – лишь бы из тюряги выйти. Но и тех, кто чисто за Родину да против укропской уродины, – тоже немало.
Николай усмехнулся случайно пришедшему на ум каламбуру. Мотор ровно гудел, на небе показались первые звёзды. Дорога была подозрительно спокойной: ни «птичек», ни разрывов на горизонте. Её можно было бы счесть даже мирной, если бы не остовы сгоревших машин по обочинам да отсутствие всякого транспорта в обе стороны. Кроме его одинокой буханки, видной в сумерках, как на ладони. Ехать до места было ещё около часа – с трассы на просёлок сворачивать минут через двадцать. Подумалось: ещё год назад этот маршрут – от Донецка до прифронтовой зоны был вдвое короче. Фронт, хоть и медленно (если смотреть из мирных городов), но двигался на запад – туда, где кончатся терриконы и шахты, и раскинутся «степи Украйны». А там и Павлоград, и Днепропетровск, и Запорожье. Дойдём до них, обязательно дойдём! Бойцов бы только побольше и решений штабных грамотных, ну и договорняков мутных чтобы уже не было…
Николай набрал по рации одного из встречавших – тот не ответил. Это ничего – бывало уже – обнаружатся. Передислокации сегодня, вроде, не предполагалось.
Буханку дёрнуло на воронке от мины, которую он просмотрел в темноте. Хотел было машинально выматериться, но сдержал гнилые слова – батюшка знакомый, который исповедовал и причащал его, строго запретил это делать.
Иногда он сам себе удивлялся. Надо же! Там, в Москве он был совсем далёк от веры. Родители были коммунисты — неверующие. Сам он в церковь пару раз из любопытства заходил на Пасху, свечки ставил. Жена бывшая тоже не верила, абортов в своё время кучу наделали. Жили «поверху»: новая тачка, евроремонт, отдых в Испании, сына в престижный вуз пристроить, от армии отмазать. Премьеры какие-то, биеннале модные, без которых супруга жить не могла… Что от этого всего осталось? Пшик один, труха, пепел. Ветер налетел и унёс…
Что такое жизнь, на самом деле он осознал только здесь, под воем мин и свистом пуль. В госпитале эвакуационном Евангелие впервые прочёл, со священником приходящим беседы завёл. И потянулся к вере предков, вошёл, уже не как сторонний ироничный наблюдатель, а как грешный, глупый ученик…
В сердце кольнуло: в этот раз перед поездкой не причастился. Спешил, решил – по возвращению к батьке подойти. Перекрестился осознанно на бумажную иконку Николая Угодника и маленький Годеновский крестик, приклеенный на липучке к капоту, который подарил ему духовник, ездивший в паломничество в Святое Годеново. Подумал: отрывается уже — пыль въелась – надо свежим двусторонним скотчем приклеить.
Мысль его перенеслась в далёкую и родную когда-то Москву. Вот именно – «когда-то»! Сейчас, пожалуй, Донецк, Горловка, Макеевка роднее. Три года назад ездил он в первопрестольную в отпуск: надо было кое-какие дела прошлые уладить, с друзьями повстречаться, внука родившегося повидать. Москва тогда ослепила и неприятно, как-то даже больно, удивила его. Были новогодние праздники – везде переливалась иллюминация, в многочисленных кафе и барах (в один из них они зашли с друзьями) веселье кипело и пенилось. Молодые и средних лет люди «отрывались» по полной. Парни с серьгами в ушах и девушки с красными и зелЁными волосами пили коктейли и извивались в танцах под чудовищную долбящую «музыку», из уборной явственно доносился сладковатый дымок конопли.
Находиться долго там он не смог. У друзей дома были строгие жёны, не одобрявшие «гостей из СВО», пришлось с ними по старой памяти распить бутылку коньяка с шоколадкой на скамейке во дворе. При этом запущенный рядом весёлой компанией салют «с визгом» заставил его машинально пригнуться. Этим дрыжком он сильно насмешил друзей. Они сочувствовали, кивали, слыша его рассказы, но по глазам было видно, что не очень-то понимают, что он делает там, зачем ему продолжать там находиться.
Не понял этого и сын. Работающий в крупной фирме на прекрасном жаловании, он купил в ипотеку роскошную квартиру в новомодном доме – внук рос здоровым не по дням, а по часам. В очередной отпуск они планировали отправиться в Дубай. Сетовал, что «из-за этой войны» исчезла возможность поехать, как раньше, на горных лыжах в Альпы, купить «за нормальные деньги» новый «Лексус». Он был подчёркнуто корректен и внимателен, но при этом чувствовались старательно скрываемые чувства превосходства и жалости к отцу. Тем для разговоров оказалось также немного.
Николай быстро почувствовал себя лишним в этом когда-то родном, а теперь напрочь чужом, гуляющем городе, полном натужной веселухи в голосах радиостанций и бурлеске телешоу, лишь слегка приглушённых между осторожными репортажами с фронта и токовищем «экспертов». Судорожная ярость стройки и перестройки только что построенного, которые вели азиаты в оранжевых жилетах с хмурыми лицами, дополняла эту нереальность, иллюзорность столичного бытия в стране, вроде как ведущей смертельную схватку за само своё существование. Интересно, изменилось ли там что-то в головах у людей после многочисленных терактов хохлов, после налётов боевых беспилотников по Подмосковью, да и по самому Кремлю?
Съездив, как планировал, в Лавру поклониться Святому Сергию, зайдя помолиться в один старый московский храм в центре, он уехал тогда из столицы, не выбрав своего отпуска. Не смог больше вытерпеть этого странного симулякра жизни – наверное, его место теперь навечно здесь… Главная разница была в ощущении трудного, кровавого, но общего дела, которое надо делать и доделать, потому что иного выхода нет. А ещё – в ощущении реальной ежедневной близости смерти и Неба, где ты ответишь за то, как жил.
Он восхищался жителями Горловки да и многих других здешних городков и посёлков, которые каждое утро выходили на свою работу – спускались в шахты, лечили в больницах, учили в школах, собиравшихся на концертах и в храмах, прекрасно зная, что могут не вернуться домой. Пенсионерам, которые, уже не пригибаясь от свиста ракет и снарядов, продолжали полоть свои грядки. Людям, которые, потеряв своих близких, устали бояться и делали свое дело, живя какой-то своей половиной уже в вечности. И он был здесь не туристом, он был среди своих, и был нужен.
Поддавшись какому-то мимолётному чувству, Николай достал из бардачка магнитофонную кассету – в его древней «буханке» прежними умельцами была установлена ещё магнитола с кассетной декой. Первая попавшаяся кассета оказалась с записью группы «Дип пёпл», а именно с одним из ранних их альбомов, который он особенно любил – «Книга Талейсина». Он, как нельзя, соответствовал сейчас его настроению: виртуозные гитарные проигрыши Блэкмора, задумчивые, меланхоличные органные партии Лорда.
Он не знал и не хотел знать точного смыслового содержания песен, справедливо подозревая, что они окажутся ничтожными. Завораживало само настроение альбома, особенно нескольких композиций в одной из которых в припеве слышались знакомые и такие верные слова: «Life is very short» – жизнь так коротка. Он, конечно, помнил, что это кавер на песню Битлов, но в этом исполнении она ему нравилась гораздо больше. Однажды один его попутчик, спикавший по английски, усмехнувшись перевёл ему этот куплет: «Жизнь так коротка, времени нет, чтоб ссориться и воевать. Я считаю, друг, всё это бред, И вот прошу тебя опять – постарайся понять…»
Коротка жизнь или длинна – это как сказать. Фо хум хау, как говорят те же долбаные бриты. Девятый год войны здесь кажется вечностью, где время течёт по-особому. А там, на гражданке, время летело мухой, особенно после полтинника…
Как подозрительно тихо, однако! В южной степной темноте два прыгающих глазка «габаритов» буханки бежали по дороге, как моргалы какого-то крупного чумного зверя, скачущего рысью невесть куда и зачем. В открытое окно веяло ночной прохладой, свежестью и, вроде как, близкой грозой. Подтверждали это дальние грозовые раскаты, не похожие на работу арты.
Он вдруг совершенно неожиданно для себя и до боли ясно вспомнил один момент из своего раннего детства. Есть такие моменты-впечатления, которые поразив однажды детскую душу, остаются в ней навсегда, ложась на укромные полки памяти. А потом – непонятно по какой внешней ассоциации или движению души всплывают, прорезав ил прожитых лет.
…Он один с бабушкой – родители куда-то ушли или уехали. Ему всего года четыре, от силы пять. Они в деревенском доме, в избе, в подмосковной деревне, где снимали на лето половину хозяйского дома. Он болеет, температурит. Лежит на древней железной кровати с серебристыми шишечками, венчающими высокую резную спинку. Лежит на пуховой перине и большой подушке, под одеялом, сшитым из цветных лоскутков. На потолке помаргивает лампочка под маленьким железным абажуром. И от этого моргания цветы на бумажных обоях, как будто немного танцуют, касаясь друг друга лепестками. Мягко и ворсисто серебрится гобелен на стене над ним. Там возле ручья бродят олени, а один, подняв красивую голову, кажется, всматривается и вслушивается в то, что происходит в комнате.
А в комнате бабушка, надев очки, сидя на стуле возле кровати, читает болящему внуку из старой красной книжки с бархатистой обложкой «Русские сказки». За окном тем временем заметно темнеет – как будто надвигается что-то неотвратимое. Бабушка кладёт очки рядом на тумбочку и встревоженно вглядывается в окно.
«Гроза идёт», – говорит она, и эта идущая гроза представляется неким чёрным великаном с длинными разлапистыми руками из молний и дождевых струй с головою, уходящей высоко в небо, за чёрные тучи, где великан и черпает свою таинственную силу. Бабушка порывисто закрывает форточку и задёргивает тюлевую занавеску на окне, как будто задраивает люки в корабле, готовом погрузиться в бушующий беспросветный шторм. Но корабле – надёжном, крепком и теплом, куда не достанет своими руками чёрный великан – только разве что немного покачнёт судно на волнах.
Раздаётся первый громовой раскат, и почти сразу же заоконная тьма прорезается ярким зигзагом молнии. Бабушка, скорее инстинктивно, мелко крестится и говорит: «Подожди немного я согрею чай».
Она выходит на кухню, а он смотрит в окошко, где идёт битва. Это как будто продолжение только что читанной сказки: два великана – чёрный и белый – бьются насмерть, меча друг в друга молнии и громы. Шумит кронами невидимый густой бор, в глубине которого царевич на волке везёт куда-то спасённую красавицу.
Ему на мгновение становится страшно: а вдруг чёрный великан победит, и тьма за окном никогда не разойдётся? Но гроза стихает, и летний ливень разом, как будто заждался своего часа, обрушивается на дом-корабль. Барабанит по крыше, стекает густыми струями по окну. Бабушка приносит горячий чай в белой кружке с красным петухом и малиновое варенье в стеклянной розетке: «Пей внучок, тебе надо больше пить».
И он, привстав на больших подушках пьёт, а за окном постепенно светлеет. Но не как утром, а мягко – по вечернему. Бабушка отдёргивает занавеску, всматривается. Дождь на улице заканчивается, расходящиеся тучи открывают сиреневое вечереющее небо с красной полоской закатившегося за горизонт солнца. И вот уже слабо поблескивают звёзды, и жёлтый сказочный серп повисает над омытым ливнем полем и просёлком. И только где-то далеко – уже «за морями, за долами» продолжает слабо громыхать ушедшая гроза. Словно грозно предупреждая: подождите, я ещё вернусь!
В этот момент Николай – шестым ли чувством или предупреждением ангельским – даже не увидел, а почувствовал еле заметную вспышку из кустарника с обочины. Резкий выворот руля, и буханка скатывается боком в кювет, беспомощно вертя колесами по воздуху. За полсекунды до этого воздух прорезал звук, который ни с чем не спутаешь: автоматная очередь влетела точно в окно машины и вылетела в другое на уровне его головы, каким-то чудом даже не оцарапав. Рассчитанным автоматическим движением Николай вывалился в противоположную дверь — тоже каким-то чудом не заблокированную при падении: буханка лежала наискосок на небольшом холмике. Вывалился, не забыв схватить АКМ. Быстро отполз в сторону от машины, которая могла взорваться. Обнаружив в темноте другой холмик, залёг за ним, сняв предохранитель. Нащупал в кармане рацию и гранату в подсумке.
Странная тишина стояла вокруг. Ни следующих очередей, которые по идее должны были бы последовать, ни взрывов… И эту тишину вдруг прорезал близкий гром, а небо озарилось синим, змеящимся всполохом молнии. Шла гроза!
Боец ВСУ Семён Дружков, выстрелив по буханке из своего укрытия, со странным чувством смотрел, как она в тишине крутит колёсами на обочине, словно подстреленный зверь. Никого не было ни видно, ни слышно. «Водила мёртв», – подумал он машинально. «Ну или ранен, – подсказал ему кто-то на ухо, – и залёг со стволом, ожидая твоего приближения». Разум диктовал два варианта: выждав некоторое время, подойти к машине и поживиться тем, что она перевозила, или от греха подальше долбануть по ней гранатой из подствольника –– и пусть горит себе – с водилой или без него. Однако некая интуиция твёрдо призывала не делать ни того, ни другого.
Сильный порыв ветра поднял и пронёс над дорогой мусор. Послышался удар грома и вслед за тем вспыхнула молния. Семён вжал голову в плечи. Как это ни смешно, он с детства побаивался грозы. От того ли, что молнией однажды чуть не убило его одноклассника, когда во время грозы они из озорства полезли купаться в речку, или от чего другого, он не любил оставаться на улице в грозу. В городишке под Полтавой, откуда он был родом, грозы в его детстве бывали часто, однако школьную опаску не развеяли. По жизни он ещё боялся собственного невезения, ненужности. Когда был юношей, выпускником школы, его обидно бросила дивчина, уйдя к другому парню. На прощанье, захохотав, влепила Семёну объяснение: «Да потому что ты – Стэцько малохольный!» Выйдя тогда в чисто поле, он плакал противными злыми слезами, грозясь отомстить Оксане за свой позор…
Семён подумал о своём нынешнем положении: со своей группой ДРГ они попали в засаду и разбежались по лесу, кто куда, потеряв половину отряда. Автомат и гранаты были при нём, однако рация профукана при бегстве. Воды во фляжке оставалось на четыре глотка. Ну и ещё имелось пол-пачки польских галет. Он толком не знает, куда ему идти, чтобы выйти к своим, а по звёздам ориентироваться не научился. Да и какие звёзды! Сейчас начнётся ливень неизвестно на сколько. И на хрена он стрельнул в эту буханку! Что ему это лично даст? Ну йихав москаль, чи кацап, вёз жрачку своим или ещё шо… Задание-то у них было совсем другое – не охота за снабженческим машинами. А если я его не задвухсотил, и он сидит сейчас где-то рядом и передаёт по рации, что случилось? И те хлопцы зараз сюда приедут, найдут его за кустами. А може вин сам уже на эту сторону перелез и шукает его?
Семён передёрнулся. Как странно всё это! Его самого в школе некоторые «щирые» одноклассники дразнили – и кацапом, и москалем, потому что он говорил в основном по-русски – как все в его семье. А на державной мове размовлял с большим трудом. Деды и бабки его по отцовской линии были откуда-то из Тверской области, отец в советское ещё время женился на мамке-полтавчанке. Умер он рано, и кто знает: что сказал бы об этой его нынешней службе… Мамка сильно болела и тоже была не в восторге от его солдатчины украинской. Брат-программист убежал с семьей в Россию ещё в пятнадцатом, обозвав новые власти Украины «взбесившимися м… ками». Сеструха укатила в Испанию с очередным муженьком и, кажется, не жалеет.
Ну, а что он? Сразу после школы прошёл военные сборы, послужил немного в полиции, а когда началась война с Россией, подписал сдуру этот контракт – грошей заробить. А выход, как выяснилось, отсюда тильки один – в землю сырую. Ну или ещё – в плен к россиянам. Если свои не успеют в спину шлёпнуть, а на той стороне решат с пленным возиться, а не обнулят для ясности…
Зачем вообще война эта идёт? За ридну неньку Украйну, шо Путин хоче захапать? А где она эта Украйна?! Продали её давно уже янкелям и бритам по кускам, на Банковой не хохлы рулят, а… И на хрена Путину обуза эта с разрушенной экономикой, отчаявшимися, озлобленными на всё и на вся громадянами?
С какой стороны ни погляди – хрень одна получается, дерьмо собачье! Сам он, вроде, не особо замазался в нём – не то, что многие его соратники. Когда они мирняк расстреливали, шо по подвалам русню ждал, он старался сразу в сторонку отойти, не участвовать, не видеть. Запомнил только глаза старухи одной на окраине Часова Яра, которую бросили в ров, не дострелив. Почему она тогда именно на него смотрела?! Выстрелить бы ей в голову, чтобы не мучилась, да духу не хватило – отвернулся, отошёл. А руки предательски дрожали, куда ни спрячь их… Хлопцы тогда в разрушенном доме бутыль с самогоном нашли, налили и ему кружку – вроде, отошло…
Была ещё девка под Бахмутом, которую снасилили. Так опять же – не он начал! Девка была молода и аппетитна в юбчонке своей, по-хорошему дать захистникам ридным не хотела, ругала их всяко, драться лезла. Ну вмазали ей прикладом по башке разок, чтобы успокоилась… Ему она третьему досталась – уже и не колготилась, не вопила, обмякла вся, как кукла. На Оксану была похожа, что его бросила…
Сколько их там ещё после него было, осталась ли девка жива, или облегчили её пулей – он не знал, да и зачем это знать?! Война – она и есть война. Русня, сепары и ждуны – враги, а он – просто солдат своей страны. Скильки вже таких же хлопцев-солдатов на тот свет лично проводил… Только вот…за что же, спрашивается нам это всё?! От Бога, правда, что ли, такое наказание, как один знакомый дед полтавский сказал ещё в четырнадцатом?..
Мысль эту вдруг «поддержал» такой грозный и близкий удар грома и всполох молнии, что Семён на секунду зажмурился, а сердце, казалось упёрлось в броник. Его вдруг охватило неудержимое стремление бежать, бежать отсюда. От этой грозы, дороги, от буханки, продолжающей, лёжа на боку, вращать колёсами, как заведённая. Бежать куда угодно – к своим, к москалям, к чёрту!
И он, вскочив, побежал в лес, грозно шумящий ветвями. Разом, как из ведра, хлынул дождь, невидимо заштриховав чёрное небо сплошными серыми струями. Семён бежал, не оглядываясь, спотыкаясь о корни, рассекая лицом мокрую листву молодого орешника. Бежал от грозы, от войны, от себя. А ливень хлестал его между редкими ветвями, пронизывая насквозь холодом, какого не бывает, кажется, и зимой.
Николай, выждав развития событий и осознав с удивлением, что их не будет, перекрестившись, под хлынувшем ливнем подбежал к лежащей буханке и кое-как залез в кабину, заглушив ключом двигатель и погасив габариты. С него на сиденья текла вода. Вытащив из внутреннего кармана почти не промокшую рацию, набрал позывной, который уже набирал раньше. На этот раз рация немедленно зашуршала ответом. Николай коротко описал ситуацию и дал координаты места крушения. «Сейчас пришлю бойцов!» – было ответом. Он попробовал как-то устроиться в накренённой кабине с разбитыми боковыми стеклами. И хотя это было непросто, да и мокрая одежда давала о себе знать, вскоре он почти задремал под стук капель о железную крышу буханки.
«Птичек» в такую погоду можно было не опасаться, но Николай на всякий случай лёг так, чтобы с дороги его было практически не заметно, положив автомат на колени. Глаза сами собой смежались, и за кулисами век сидела бабушка с книжкой русских сказок. А он в сладкой температурной дремоте слушал истории про Илью Муромца и Миколу Селяниновича, про хитрую лису и самоходную печь. За окном подмосковной избы шла страшная гроза, превращаясь в чистый летний дождь, смывающий с земли весь прах и гниль…
Периодически Николай раскрывал глаза и осторожно выглядывал на дорогу – не едут ли уже посланные к нему бойцы. Но дорога оставалась пуста. Шёл уже мелкий дождь, в разрывах уносящихся на запад туч проблескивали редкие и ещё размытые в белёсом паре звёзды. Надо было ждать. «Вся наша жизнь и есть ожидание», – подумал он, крепче завертываясь в сухую плащ-палатку, которую предусмотрительно бросил перед рейсом за сидушки буханки.
«Российский писатель»