Мы родом из детства. А детство – это дом, школа и УЛИЦА. У каждого она своя, эта УЛИЦА, и у всех нормальных пацанов она была. Она была давно, поэтому, со временем, забылась. Но именно там проходило наше становление, развитие как подрастающих мужиков на фоне других таких же подростков, в дружбе и соперничестве с ними, в играх и разговорах, в незлобных драках, ссорах и примирениях, в увлечениях приличных и не совсем, в постепенном «просеивании» и отборе приемлемых для себя качеств и друзей. Под понятием УЛИЦА подразумевается не какая-то конкретная, со своим названием. Скорее — это обобщённое понятие своеобразного мира свободного общения подростков, чаще всего живущих на близлежащей территории.

УЛИЦА – это то, что начиналось за калиткой твоего двора, когда ты свободен от уроков и домашних забот. Мы приходили сюда ближе к вечеру, а по воскресеньям – порой и с утра. Время встречи было не по уговору, а по какому-то наитию, что ли, — вроде и не договаривались встретиться, а уже кто-нибудь сидит на облюбованной лавочке. Моя УЛИЦА – это кусок Красноармейской между нынешними улицами Победы и маршала Жукова. Здесь жила бо́льшая часть нашей разновозрастной компании, а мы приходили с соседней. Здесь все были своими, у каждого был свой статус. Старшие верховодили, но в пределах разумного, и всегда, даже при бесшабашной шаловливости, не предлагали, не учили и не заставляли сделать что-то незаконное. Здесь происходила постепенная передача знаний, умений — от старших и по нисходящей. У каждого была своя незлобливая кличка, чаще как производное от фамилии, имени, привычки или черты характера, внешнего вида. Если ты Мурашкин, значит – Муркин, Калашников – Калач, Сашка – Шанёка. Меня тоже не обошли стороной, и по светлым волосам я звался Шурка Рыжий. Годам к пятнадцати волосы потемнели и кличка «отпала» сама собой по «потере актуальности». Кстати, все Александры того времени делились на Сашек и Шурок. Первое было вроде престижнее, но мне досталось второе. Максимально на улице нас собиралось человек до пятнадцати. И занимались мы тем, чего дома не хватало, – интересным. А интересно было поиграть и побаловаться. Игры были разные. Вспоминается лапта – это когда приходит весна, и высыхает от грязи возвышенная и ровная площадка на улице. Откуда появлялись мячи, биты, уже не помню, но в игре принимали участие все, даже девчонки. Мы носились как угорелые после подачи мяча от «города» до «кона» и обратно, тащили за руку младших, стараясь успеть и не попасть под «саление», поймать мяч с лёта и добиться перехода команд. Ценились ловкие, шустрые, неумёх высмеивали и заставляли всех «отдаваться» по полной.

В светлое Христово Воскресение или на ПасКу, как говорили у нас в Чёрном Яру, на этой же самой площадке катали яйца. Из кармана осторожно вынимаешь и укладываешь в общий рядок таких же, разукрашенных яиц, своё. В соответствии с очерёдностью с замиранием сердца катишь мяч и… Повезло — получаешь выбитое из рядочка яйцо и делаешь вторую попытку. В конце игры обе стороны дружно уминали за обе щеки выигранные и проигранные, треснувшие от удара мяча, куриные подарки.

Зимой самой интересной забавой было устройство карусели. Это целая эпопея – снаряжалась команда с топором и пилой за несколько километров на островок на Волге или на остров Осиновский, где вырубалась длинная ровная ветловая лесина, а лучше — две, про запас. На ровной, покрытой снегом улице вбивали в землю лом, на него насаживали ступицу от тележного колеса, сверху – целое колесо со спицами. К этому колесу комлем крепили лесину, к тонкой её части привязывали санки, вставляли в спицы двухметровые жерди. Такая получалась своеобразная центрифуга. На две противоположно расположенные жерди налегали грудью, и санки с сидящим на них «счастливцем» разгонялись по кругу до неимоверной скорости. Редко кто удерживался пару кругов, и вот уже центробежная сила выбрасывала седока, — с физикой не поспоришь! Тот кубарем катился по снегу метров десять. И смех и слёзы — хоть и больно, да не обидно. Второй пошёл! Откуда были ломы и кувалды, целые и сломанные нами тележные колёса, покрыто мраком, хотя, понимаешь, что взрослые всё видели, но молчали, вспоминая своё далёкое детство. При обильном снеге, а бывал он каждую зиму, и сугробы наметало под крыши домов, возводили снежные крепости, с полуметровыми стенами и в рост высотой. Делились на две равные по возрасту и силам команды. И вот уже одна защищается, сидя в крепости, вторая – пытается снежками выбить её оттуда. И так по нескольку раз подряд, пока валенки, варежки, да и вся одежда вплоть до трусов насквозь промокала, но от тебя валил пар, и только голос матери в наступивших потёмках: «Шурка, Вовка, домой!», — заставляет оторваться от игры и трусцой бежать к родному очагу, где всё промокшее «устраивалось» в печурках и на горячей печке для просушки.

Разнообразие зимним забавам добавляло катание на коньках и санках. Коньки были самые простые – «Снегурки». Редко у кого «Дутые». И уж совсем редкость – «Ножи». С помощью кожаных сыромятных ремешков или верёвок коньки привязывались к валенкам, и мы носились сломя голову по замёрзшим лужам, по катку на стадионе, по Волге или затону. Взяв в руки вырубленную из тальника горбатую палку в форме хоккейной клюшки, носившую в Чёрном Яру своё собственное имя «Чекарюшка», ты становился участником игры под тем же названием по правилам хоккея. Резиновую шайбу успешно заменял кусок кирпича либо отрезок ветки крепкого дерева. Народ помельче сновал на самодельных санках – чунках, скользящих на прибитых снизу стареньких и простеньких коньках либо на заменяющих их стальных полосках. Крепкие мальчишеские руки отталкивались от земли пиками, которые из толстой проволоки любезно делал для нас колхозный кузнец дядя Панька – Павел Васильевич Галкин.

В зависимости от времени года и общего настроя забавы были разными. Вдруг захотелось «отомстить» неприветливой и сварливой тетке с соседнего переулка за её постоянные попрёки и ругань в нашу сторону. Как! Да, запросто! И вот уже за ставнем её окна торчит гибкий прутик с картофелиной сверху, прижатой к стеклу, а за прутик привязана и распущена катушка ниток десятки – покрепче. Конец нитки – в наших руках за углом. Стук в окно, хозяева выглянули – никого. И так до тех пор, пока не наткнутся на нитку. Тут уж нужно убегать, чтобы не догнали. А можно в буквальном смысле погонять собак, когда бездомную свору четвероногих окружали с двух сторон переулка и сходились с деревянными гранатами в руках. Чувствовали себя красными бойцами или партизанами в борьбе с немецкими оккупантами.

Кстати о войне. На улице жил дядя Ваня, у которого не было одной ноги. Сын его рассказывал:

— Отец на войне на мину наступил. Оторвало ногу. Ему за это орден дали.

Для нас, тогдашних несмышлёнышей, непонятно было, как можно ногу орденом заменить. А как же на нём ходить?

— Жалко, рано война закончилась, не успели повоевать!

… Каждый из нас потом прошёл свою «войну». Тот же сын дяди Вани стал полковником – командиром артиллерийского полка. А военная тематика была главной в мальчишеских увлечениях. У каждого была рогатка – из прочной и удобной ошкуренной разветвляющейся ветки, с резинками по бокам и кусочком кожи посерёдке. В качестве «пуль» использовали чугу́нки – мелкие осколки от разбитых чугунов и сковородок. Вывешивали на кирпичной глухой стене противочумной станции бумажную мишень и палили в неё на спор. В эту же стену летело и ударялось соединение из двух болтов, между которыми внутри соединяющей их гайки помещалась соструганная со спичек сера. При умелом ударе о стену сера взрывалась, и болты с воем летели в разные стороны. Хорошо, что не в нас… Самые отчаянные делали себе поджигные наганы или поджиги из куска медной трубки, в которую засыпалась та же сера от спичек. Ба-бах! И полетели дробины в воробьёв или разрывалась кисть руки между большим и указательным пальцем. Как повезёт…

На задах одного из подворий выкопали траншею в полный мальчишеский рост, накрыли подручным материалом блиндаж и для безопасности соорудили подземный ход метров на пятнадцать в соседний двор на случай непредвиденного отступления. Сооружение это сделано было не случайно. Дело в том, что Чёрный Яр делился по сферам влияния на несколько частей: «Город» — часть села в пределах древнего города, опоясанного старинным рвом; «Форштадт» — часть села от «Города» на север в сторону церкви; и мы – «Форпост» — от «Города» на запад. В первых двух были мощные группировки пацанов, готовых к битвам. Наша немногочисленная команда особой силы не представляла, но у нас под боком был детдом, где жило до сотни воспитанников, половина из которых были мальчишки. Разные по возрасту, они были, как монолит, и за своих стояли до конца. Примерно раз в полгода у одной из этих команд начинался «зуд», и она объявляла войну другой. Сходились на нейтральном укромном пятачке, и начиналась битва. Дрались только кулаками без оружия – ножей, кастетов. «Намахавшись» от души, разбив друг другу носы, губы и другие части тела, расходились миром. До следующей стычки. Детдомовцы опасны были тем, что ходили в длинных школьных рубашках, подпоясанных ремнями с бляхами. Вот эти самые ремни во время драки наматывались на руки и становились самым весомым «аргументом». До поры до времени мы были как бы в тени детдома, и ни одна из дальних группировок на нас не нападала. Пока однажды не решили на нас «оторваться» сами детдомовцы. … В нишах окопа и на бруствере лежали горы набитых на мелкие кусочки кирпичей. Ими мы и отбивались от нападавших, не давая им приблизиться, ибо в рукопашной нам было бы несдобровать – у врага было тройное превосходство в живой силе. Израсходовав «боеприпасы», уползли через подземный ход и тем спасли себя от жестокого избиения.

Кроме таких баталий, были стычки местного масштаба — это когда выясняли отношения два пацана. Им не мешали, следя за тем, чтобы драка была честная – ниже пояса и лежачего не бить, драться до первой крови либо до прекращения драки по согласию. После такой драки надо было обязательно пожать друг другу руки.

Любили играть в машины, каждый хотел быть шофёром, видно, из-за того, что машин было раз-два и обчёлся. Да и игрушечных тоже не было, вот и делали из дощечек и брусочков, «разъезжали» по земляной куче, командуя друг другу:

— Николай, сдай назад!

— А ты, Николай, убери свой грузовик в сторону!

Всех водителей звали одним и тем же именем, видно, по дяде Коле, работавшему шофёром полуторки на нефтебазе. Нравился запах выхлопных газов от проехавшей по улице машины. Всем пацанам, без исключения. Видно, бензин тогда был «вкуснее».

Особая статья – голубиная страсть. Запрокинув голову вверх, можно было увидеть многочисленные отдельные стаи пернатых красавцев. Белоплекие, битые, белые, чёрные, красные. Поднятая над землёй голубятня, с примкнувшей к ней лестницей, длиннющая жердь из нескольких колен прочных ясеневых или ветловых прямоствольных веток с куском ткани на конце; и вот уже разновозрастный любитель, — от пацана до старика, — размахивает этим шестом, разгоняя свою стаю с крыши, поднимая её высоко в небеса, где она соперничает с другими в силе, красоте, полёте и планировании, а то и в стремительном падении вниз с многократным переворотом через голову. Глаза горят от восхищения… Особый шик – «заманить» чужого голубя с помощью своих голубей и посадить в свою голубятню. Приходил хозяин, и начинался торг. Были голубятники, которые «отдавались», то есть дружили и отдавали заманенного голубя просто так. Других либо поворачивали ни с чем, либо требовали выкуп. Не деньгами. Зерном для корма. И измерялось это фуражками – чем ценнее голубь, тем больше фуражек зерна должен за него отдать.

Весной всей уличной братией шли выливать сусликов. Не ради баловства, а чтобы немного заработать, ну, скажем, на лимонад и мороженое. Находили в степи норки, приносили из лощинок воду, заливали в эти норки и вытаскивали оттуда суслика. Сушили у себя в кармане, снимали шкурку, сушили её, растянув на доске, и сдавали заготовителю. Первый сорт – шесть копеек, второй – пять, третий – четыре. Как уж он различал эти сорта, оставалось только догадываться. Но в накладе, думаю, не был. Чуть позже, когда высыхали степные лощинки, тех же самых сусликов ловили уже капканами. Там же в степи находили потемневшие от времени гильзы от винтовочных патронов времён гражданской войны, а то и целые патроны. Расковыривали их, сжигали порох на костре. Растёртую в ладонях прошлогоднюю полынь заворачивали в обрывки бумаги, прикуривали от того же костра, и важно и степенно, «по-взрослому», задыхаясь от дыма, со слезами на глазах, но не подавая вида, «оценивали» качество «табака».

Курили и на зимней рыбалке. А это — остров Осиновский с озером Котишкиным, Воложка, Затон, или заволжские озёра. Уходили на целый день, потому и готовились основательно, — с удочками и харчами, покупали вскладчину в ларьке на окраине Чёрного Яра пачку или две папирос «Байкал», именуемых в народе «гвоздиками», — тонких и длинных, по восемь копеек за пачку. «Омужичивались» все, задыхаясь и кашляя, и подолгу не шли домой, дожидаясь, пока не выветрится запах табака. В семьях, даже тех, где курили взрослые, курение среди детей не приветствовалось. Помню, как дед «пытал» меня, уже студента:

— Шашка, табак кури́шь?

— Нет, дедока.

— Мотри у меня! Лучше стопку выпей, но не кури!

… В кармане у каждого мальчишки был простенький складной ножик, чтобы суметь вырезать из ветки дерева нужную вещь, либо, собравшись в круг и разрыхлив землю, сразиться в «ножички». А ещё карман всегда оттягивали альчики – надкопытные таранные овечьи кости. Вываренные и высушенные. Если альчик залит свинцом, то это уже — «сака́», и «тянет» он на пять, а то и десять обычных. Ставили кости в рядок, подкидывали битки вверх, и по позе альчика каждого после приземления – чик, бык, таган или альча, — начинали игру. Именно в перечисленном выше порядке. Суть игры состояла в том, чтобы оба альчика после удара битком приняли одинаковую позу.

Летом нашей УЛИЦЕЙ становился пляж на Волге, где мы безвылазно жарились на солнце и отмокали в воде с утра до вечера. Здесь были свои забавы – нырять, плавать, играть в догонялки, заплывать на спор – кто дальше, изображать «орлов» на груди, падая на песок мокрым телом с приложенными к груди ладонями. У всех светловолосых регулярно «облазили» спина и нос. Ребята постарше играли в карты или волейбол. Продолжительность купания регулировал желудок — проголодался, бегом домой.

Ещё одной УЛИЦЕЙ был стадион. Хотя это название он приобрёл много позже, имея другое, очень тёплое имя – Лужок. Здесь тренировались и играли профессионалы. Нам доставалось подавать мяч из-за ворот, куда он улетал после неточных ударов, да играть на пустом поле после взрослых.

Ранней весной ездили на велосипедах в Нижнее Займище за некрупными жёлтыми тюльпанами – растиками. Рвали и привозили домой целыми охапками, дарили девчонкам. Запах стоял обалденный! Там же, в Нижнем Займище, вдоль горы росли многочисленные осокори – высокие, с гладкими светлыми стволами. Некоторые мальчишки считали престижным забраться по стволу повыше и на мягкой коре дерева «выгравировать» ножичком или обратной стороной пера своё имя на память: «Геннадий. 25.05.1955», или что-то похожее. Приезжая туда позже на рыбалку или маёвку, любовались своей отметиной. Со временем надписи вместе с деревом поднимались всё выше, буквы становились всё толще, постепенно зарастали корой, становились неразборчивыми, оставаясь шрамом на дереве, как на душе, лице или теле после неосторожности либо давно совершённой глупости…

… Постоянное многолетнее общение на улице с другими старшими и младшими ребятами давало свои плоды – каждый старался быть не хуже других, порой пересиливая себя физически и морально, обретал мальчишескую сноровку, узнавал много информации из той категории, чем не делятся в семьях, но с чем ты завтра столкнёшься по жизни.

… Время шло, мы росли и постепенно уходили с УЛИЦЫ во взрослую жизнь — таков закон бытия. Слышишь порой тёплую задушевную песню в исполнении Николая Рыбникова: «На свете много улиц славных, но не сменяю адрес я, в моей судьбе ты стала главной, родная улица моя!», и вдруг осознаёшь, что поёт-то он о далёкой, оставшейся на всю жизнь в памяти, УЛИЦЕ нашего детства…

Поделиться: