Что-то стала капризничать техника в загородном доме. Лет 10 служила, качественная. Ныне ремонт половину новой стоит. И обратился я к искусственному интеллекту, и он тут же выдал мне подробнейшие инструкции, следуя которым я отладил холодильник LG, здоровый как трамвай, немецкий ларь морозильный, про унитаз уж не говорю… Понял принцип работы электрической пилы… Перечитывал на днях известную повесть Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича». Ну, вы все наверняка читали: трагедия в сущности пустого человека, одиночество, и толстовские подспудные вопросы о смысле всего и вся… И предложил я ИИ перевести этот рассказ на литературный язык Михаила Зощенко. Итог превзошел все ожидания.

СМЕРТЬ ИВАНА ИЛЬИЧА ОТ ИИ «НА ЯЗЫКЕ ЗОЩЕНКО»

Вообще, граждане, помирать в нашей стране — занятие довольно нетактичное и, прямо скажем, канительное. Но у чиновника Ивана Ильича Головина эта процедура вышла и вовсе глупая, сплошной конфуз для родственников.

А ведь как хорошо человек продвигался по службе! Член судебной палаты, оклад имел регулярный, взятками брезговал, но и своего не упускал. Женился опять же удачно, по любви, хотя супруга его, Прасковья Федоровна, оказалась бабой с гонором и со временем начала портить ему всю домашнюю атмосферу своим нервным характером.

И вот, представьте себе, этот самый Иван Ильич покупает себе в Питере шикарную квартиру. Ну, чтоб всё как у людей — диванчики, ковры, портьеры, буржуазный шик. Лично лезет на стремянку показать оболдую-обойщику, как драпировку вешать. И тут — бац! Срывается наш судебный деятель и ударяется боком о подоконник. Ну, ударился и ударился, дело житейское. Синяк поболел и прошёл.

А через время начались форменные фокусы. В боку у него закололо, и во рту, извиняюсь, вкус сделался крайне специфический. Приходит этот судебный чин к доктору. Доктор, конечно, попался важный, усы крутит, интеллигент несчастный. Долго стучал Ивана Ильича по разным местам и говорит: «У вас, почтенный, либо блуждающая почка, либо слепая кишка. Одно из двух. А на смерть вашу мне, грубо говоря, плевать, у меня за дверью ещё сорок таких почек дожидаются».

И пошла у Ивана Ильича не жизнь, а сплошной упадок сил. Бок болит, лекарства не действуют, а домашние, вместо того чтоб войти в его болезненное положение, только раздражаются. Жене охота в театр на бенефис бежать, дочке — с кавалером на извозчике кататься. Им этот больной папаша всю культурную программу ломает. Все делают вид, что он просто временно занемог, а сами, небось, уже прикидывают, сколько им от казны за его безвременную кончину отломится.

Один только мужик Герасим, буфетный служащий, проявил настоящую пролетарскую чуткость. Иван Ильич, стесняясь своей немощи, ноги на его крестьянские плечи заваливал — и сразу в боку полегче становилось. Герасим не гордый, держал ноги господина часами и говорил без всякого подвоха: «Все помрём, Иваныч, чего уж там. Не жалко сил для больного человека». От этих простых слов Ивану Ильичу становилось даже как-то плаксиво.

В финале, конечно, совсем тоска началась. Трое суток Иван Ильич орал на всю квартиру, аж соседи, наверное, за стенкой пугались. Кричал оттого, что понял: прожил он свою чиновную жизнь как-то суетно и глупо, ради чинов и ковров, а настоящей радости и не видел.

И вот, когда он уже совсем доходил, сынишка его маленький подошёл, руку папашину поцеловал и заплакал. И тут Ивана Ильича как током ударило. Жалко ему всех стало. Понял он, что смерть — это, граждане, вовсе не главное. Главное — это чтобы окружающим от тебя при жизни тошно не было.

«Кончено!» — сказал кто-то из домашних. А Иван Ильич про себя подумал: «Кончена смерть. Ее больше нету». И тут же зажмурился окончательно.

Так что, товарищи, обои на стремянках вешайте аккуратнее. Да и к родственникам при жизни присматривайтесь, а то попадётся кишка слепая — и поминай как звали.

* * *

Хм. Предложил перевести повесть на литературный язык Андрея Платонова. Получился отличный платоновский рассказ.

Итак, товарищи, сейчас любой графоман может перевести своё произведение на язык условного Маркеса или Фолкнера, или, прости Господи, Сергея Шаргунова, — и мы получим очень даже занимательную вещь. Ну, ладно, Маркес, допустим, узнаваем, но ведь можно и под Прилепина!

Таким образом, профессия писателя, едва занесенная в реестр, девальвируется. Каждая собака может в две секунды (именно столько понадобилось ИИ) стать писателем. С чем вас и поздравляю.

А вот как стихотворение Николая Рубцова ИИ переписал языком Иосифа Бродского.

НИКОЛАЙ РУБЦОВ

Где вьюга полночным набегом
Поля заметает кругом
Стоял запорошенный снегом
Бревенчатый низенький дом.

Я помню, как звёзды светили,
Скрипел под окошком плетень,
И стаями волки бродили
Ночами вблизи деревень…

Как всё это кончилось быстро!
Как странно ушло навсегда!
Как шумно — с надеждой и свистом —
Помчались мои поезда!

И всё же, глаза закрывая,
Я вижу: над крышами хат,
В морозном тумане мерцая,
Таинственно звёзды дрожат,

А вьюга полночным набегом
Поля заметает кругом,
И весь запорошенный снегом
Стоит у околицы дом…

НИКОЛАЙ РУБЦОВ ОТ ИИ «НА ЯЗЫКЕ БРОДСКОГО»

Здесь, где метель, совершая полночный набег,
упраздняет ландшафт, возводя белизну в квадрат,
остаётся бревенчатый куб, погребённый в снег —
архитектуры окраинной самый простой формат.

Я фиксирую памятью: холод, мерцанье тел
аонид (или звёзд), чей пунктир застревал в окне,
и плетень, что от зимней судороги скрипел,
и волков, замышлявших абсурдный набег к стене.

Удивительно то, как стремительно тает стаж
бытия в этих точках. Как время, набрав разбег,
переходит на свист, превращая родной пейзаж
в расписание станций, сменивших двадцатый век.

И теперь, опуская веки, как занавес в пустой зал,
я предчувствую ту же оптику: над хребтами крыш
в анонимном тумане, который меня не знал,
кочевой фитилёк звезды излучает тишь.

А внизу, где пространство сдается зиме в наём,
продолжается та же возня ледяных стихий.
И застывший в заносе, как памятник, бывший дом
подтверждает гипотезу, что мы для него глухи.

И думаю, какое же стихотворение лучше.

«Российский писатель»