Подруга решительным образом наводила порядок после ремонта, разбирая старые чемоданы. И вдруг вытащила маленького деревянного барашка. У барашка был такой простодушный и удивлённый вид, что сразу вспомнилась поговорка: «Как баран на новые ворота».

– Дяди Витина игрушка, – сказала подруга и бережно поставила её на столик. – Помнишь ведь его?

Как не помнить!

Это было много лет назад. Летним вечером я уезжала из Каралата. Сумерки ещё не наступили, а словно подкрадывались издали, и в мягком свете уходящего дня крепкие сельские дома казались избушками из сказки. Деревянный петух на крыше одного дома уж точно напоминал сказочного. Заметив, с каким вниманием разглядываю его, подруга, местная жительница, улыбнулась: «Этого петуха дядя Витя Лункин делал. И вон на той крыше осётр, видишь? Тоже его работа. Руки золотые». Подтверждение этих слов находила я во все свои следующие приезды в Каралат: в доме, куда пришли мы в гости, над кухонной полкой висели забавные деревянные дощечки-зверушки, у других увидела я настоящую деревянную картину — сказочное действо разворачивалось на просторной стене.

Он копировал свои персонажи с забавных открыток, иллюстраций из детских книжек, но характер придавал им свой. Уму непостижимо, как можно было, выпиливая игрушки из фанеры, наделять их качествами, в которых никто не сомневался. Красная Шапочка, например, ничего общего не имела с той наивняшкой, которую все помнят по детским впечатлениям. Конечно, позволив волку себя облапошить, она, вроде бы, оправдывала общие представления о себе, как о робкой бесхитростной девчушке, но не стоило забывать, что в конце концов Серый был повержен, а Шапочка осталась целой и невредимой. Так вот, дяди Витина героиня являла собой великолепный образец девчонки-сорвиголовы, которая знала, на что идёт, и знала, чем всё обернется. В остальном всё было, как положено: корзиночка, корсажик, беретик, но характер! Когда приходилось долго смотреть на его игрушки, казалось, что они начинают тебе подмигивать. Одним словом, любопытство моё достигло таких пределов, что дальше откладывать знакомство было нельзя. Мы познакомились.

Есть такие люди, увидев которых впервые, вы чувствуете, будто знаете их давным-давно. Именно таким человеком оказался дядя Витя Лункин. Сначала я думала, что этому расположению помогли многочисленные рассказы о нём. Но на самом деле дяди Витина доброжелательность, готовность помочь любому всем, чем может, создавали сразу атмосферу доверительности. С ним легко было разговаривать. Какой бы темы мы ни касались, он мог поддержать разговор и имел своё мнение и о правительстве, и о политике, и о местном руководстве. Замечания его были умные, ироничные, но не злые, а это всегда делает беседу интересной. Не люблю, когда в разговоре одно поколение обвиняет другое, без конца подчеркивая: «Вот в наше время…» У каждого из нас своё время, и, наверное, важнее то, что ты сам представляешь в этой жизни.

Дядя Витя словно угадал мои мысли: «Что толку прошлое ворошить? Разве можно переделать то, что уже прошло? А через 50 лет другие будут, может, обвинять нас и говорить, что не так надо было жить. Я считаю, уважения к себе у нас мало, потому и о прошлом говорим плохо, и в настоящем нехорошо живём…»

– Да вы прямо философ, дядя Витя!

– Это в смысле суждений, что ли? А зачем жить тогда, коли не думаешь над жизнью, над тем, как её лучше сделать, как детей-внуков воспитать? Я с этими мыслями и на войну пошёл, потому что очень сильная обида на немцев была: жизнь, считай, только начиналась для меня, а они её — сапогом…

С войны не вернулись в Каралат 293 сельчанина. А из призыва рождения 1923 года пришли всего двое — Семен Иванович Алексеев и Виталий Васильевич Лункин. Легко говорить: пришли с войны. Для дяди Вити война закончилась в 1942 году. Тяжело раненный в обе ноги, долго кочевал по госпиталям. Дважды возникала угроза ампутации. Но каждый раз появлялись какие-то обстоятельства, и операцию откладывали. Так и остались ноги целыми. Домой добрался на костылях. Пристань тогда была у самого села. Каждый день туда ходили женщины: всё ждали, может, кто с фронта вернётся в отпуск или по ранению. И одинаково радовались и своему, и чужому. Дядю Витю встретили — расцеловали так жарко, что он смутился. Ведь было ему тогда всего 20 лет. И казалось ему, что самое страшное позади.

Он никогда не отчаивался. Может, по молодости казалось ему, что любая беда поправима. Сколько раз старые раны укладывали его вновь и вновь на больничную койку, сколько раз врачи выносили очередной приговор: подлечить подлечим, но ходить не будешь. И на собственной свадьбе 14 марта 1945 года дядя Витя был ещё на костылях, а в 47-ом начал ходить вопреки всем прогнозам медиков. Конечно, и они во многом помогли. Но дядя Витя считал, что его природа исцелила. Он заядлый рыболов, охотник. Во время войны надо было как-то кормиться. Работник из него пока никакой был, в колхозе подходящей работы не нашли, вот и приладился он к охоте. На большие расстояния ходить ему было трудновато, да и не угонишься за зверем на костылях, и приходилось дяде Вите подолгу в засаде лежать, ждать добычу. Расположившись в камышах, приглядывался он ко всякой травинке, букашке, изучил все звериные повадки, научился распознавать зверя издали. Никогда без добычи не возвращался. А все наблюдения через много-много лет записал в тетрадку. Сборник этих рассказов о природе, где в тонкие наблюдения вплетается охотничий юмор, как нельзя лучше рассказывают о дяде Вите — охотнике и романтике с наивной и доброй душой.

Сроду в Каралате не росли сады. Расположено село вдали от воды, а водопровода в 47-ом ещё не было. Дядя Витя первым начал сажать фруктовые деревья во дворе. Воду возил с реки вёдрами на тележке. Останавливался часто: ноги болели. А всё же зацвели яблони, и не было в Каралате красивее двора, чем лункинский. Помогала ему в его заботах и молодая жена Лида. И сад отвечал благодарностью: вкус тех яблок знало все село. А вскоре за дядей Витей потянулись другие, и захорошел, зацвёл по весне Каралат.

Сейчас-то проще: водопровод по селу проходит. А представьте, как трудно было в 47-ом. Голодное село, где вдов больше, чем мужиков, — и дядя Витя с его мечтой о саде. Да нет, не с мечтой. Это люди замечали чахлые саженцы, а дядя Витя видел в них сад. И не о практичной стороне дела он мечтал, а о красоте, какая по весне настанет. Романтик…

Он всегда старался сделать жизнь красивее, интереснее. В Каралате даже в войну клуб действовал. А после войны так и вовсе оживился. Собирались люди охотно: то картину из района привезут, то библиотека передвижная приедет, то просто посидеть-побалагурить. Но больше всех картин ждали спектаклей местного драмкружка. Играл в нём и дядя Витя.

— И вот, — вспоминал он, — поставили мы пьесу о гражданской войне. Там отец и сын друг против друга шли. Я отца играл. И вдруг в зал глянул, а в зале — одни платки, бабы одни смотрят. И у меня комок к горлу подкатил, не совладел с ролью, замолчал. Они слёзы вытирают, так их пьеса тронула. А мне их жалко…

Жалел и помогал. Крёстна моя, тётя Аня Демахина, вспоминала, что должна была на лов в море выходить. Вещичек не так много у неё было, а всё же надо куда-то сложить бельё запасное, мыло, платьишко. И оказалось — некуда. Бедно жили. Не то что лишнего — необходимого в доме не было. Она к сестре Лидии: «Лиданька, выручи. Может, чемоданчик какой найдёшь?» Именно чемоданчик хотела. Ведь молодая была, форсила, стыдно с мешком ехать. Тут Виталий Васильевич в разговор вступил: «Ты, Анна, завтра зайди, придумаем что-нибудь». А назавтра ждал ее сработанный руками дяди Вити фанерный чемоданчик — не отличишь от покупного — с замочком, уголками, всё чин чинарём. Всю ночь над ним дядя Витя сидел. Мелочь, может показаться, на первый взгляд. На самом деле дядя Витя никогда не мог отказать, если к нему обращались с просьбой. Своё готов был отдать. А уж если что мог смастерить — отказов с его стороны не было никогда. И многим ремонтировал обувь, чинил замки, сети, паял кастрюли: бедным было село после войны, и любую прореху брался латать дядя Витя.

Он уж тогда работал. Открылась в селе сберегательная касса, стал дядя Витя кассиром. Конечно, не о том мечтал, да только с его инвалидностью выбирать не приходилось. Он и эту работу делал аккуратно, чётко, как всё, за что брался. Позже, до самой пенсии, работал начальником отделения связи, и опять — одни благодарности за работу, уважение и признание односельчан. Любили его за доброту, рассудительность, незлобивость. И за игрушки, последнее увлечение дяди Вити. Когда я узнала его поближе, не стала задавать вопрос, что так и вертелся на языке: про характеры игрушек. И так всё ясно. Человек он наблюдательный, умел разглядеть то, что скрыто от глаз, стремился увидеть за явлением суть, а за фразой услышать слово. И его игрушки были не просто поделками, это дяди Витины наблюдения и размышления. Приохотился было мастерить такие же игрушки вместе с дедом внук Виталик. Грамотно делал, хорошо, да только в дяди Витиных игрушках характер, а в Виталькиных — одна красивость. И оставил он это дело.

Ну и скромный он был, конечно, дядя Витя Лункин. Я приезжала к нему, решив, что напишу о нём в газету. А он засмущался:

– Да зачем? Я ведь не герой.

А мне и хотелось не о геройстве написать, а о том, что было в нём простого и понятного. Сказала ему:

– Про судьбу вашу напишу.

И он ответил так, что сто раз прав оказался:

– Золотая она, что ли? Так не у одного меня она такая. Считай, у всей России.

Поделиться: