Олег Севастьянов. «На земле Ойле, далёкой и прекрасной…» Главы из неопубликованной книги.

ЗОЛОТОВ СЕРГЕЙ АРКАДЬЕВИЧ (1948 – 2021)

Когда я думаю о стихах Сергея Золотова, моряка и поэта, я, конечно, вспоминаю Пушкина, его «19 октября», написанное им в 1825 году в ссылке, в Михайловском, и посвящённое его лицейским друзьям, которые «именуют» его в этот, священный для лицеистов первого выпуска, день «на брегах Невы» и, конечно, в их числе добрейшему Фёдору Матюшкину, будущему адмиралу, лицейское прозвище которого было «Плыть хочется»:

«… Сидишь ли ты в кругу своих друзей,

Чужих небес любовник беспокойный?

Иль снова ты проходишь тропик знойный

И вечный лёд полуночных морей?

Счастливый путь!.. С лицейского порога

Ты на корабль перешагнул шутя,

И с той поры в морях твоя дорога,

О, волн и бурь любимое дитя!..»

В 1968 году Сергей Золотов, окончив Азербайджанский морской рыбопромышленный техникум по специальности «морское судовождение», шагнул, шутя, на рыбодобывающее судно, бороздящее Каспий. А потом ещё были и гидрографические, и научно-исследовательские суда, на которых он работал сначала штурманом, а потом и капитаном.

Истоком поэзии С. Золотова, конечно же, стало море.

Родился он в Южно-Сахалинске 20 июня 1948 года, в семье военнослужа-щего. В 1951 году семья переехала в г. Баку. А кто из нас в детстве, отрочестве или юности, в Баку, в Одессе или в Астрахани не мечтал стать моряком?

Много, очень много поэтов посвятили свои строки морю. И теперь, когда дует «моряна», я вспоминаю и морские стихи С.Золотова.

В 1984 году он победил в конкурсе одного стихотворения и стал лауреатом журнала «Смена», а стихотворение-победитель риторически называется «Почему я не пишу о море?» О море моряк Золотов, конечно же, писал. Да и о чём же его лауреатское «Почему я не пишу о море?», — как не о седом Каспии, о грозном и суровом нашем море-озере?

Почему я не пишу о море?

Может, потому, что с ним знаком?

Мы дружили, ссорились и спорили, –

Разве всем расскажешь о таком?

Я пришёл к нему ещё мальчишкой,

Шумным,

бесшабашным, как прибой.

Сколько ссадин, синяков и шишек,

Море, залечили мы с тобой!

Я взрослел, в твоих штормах мужая,

Силы черпал я в твоей волне.

Может, потому предпочитаю

Гордый ветер

затхлой тишине.

Я к тебе шёл в трудные минуты,

Ибо кто ещё, если не ты

Помогало мне распутать путы

И большой, и малой суеты.

Ты всегда, во всём моё подспорье,

Если начинаю уставать!

Почему я не пишу о море?

Не умею о друзьях писать.

И бороздил моря моряк и поэт С. Золотов, и стихи о море писал, потому что море для него – и стезя, и цель:

А тишина… Такая тишина,

как будто нет ни норда, ни зюйд-веста.

О борт тихонько шлёпает волна,

а мы…

Мы не находим себе места.

Нам неуютно с этой тишиной –

мы ищем даже в ней приметы шторма:

И месяц что-то, вроде, не такой…

И тучи на закате были чёрные,

а солнце в них садилось.

Ты видал?

Вот-вот…

А у меня колено ноет…

Барометр ещё вчера упал…

И чаек тоже что-то беспокоит…

А море сонно плещет за бортом,

обманчиво спокойно и покорно.

Так и живём.

Сначала – шторм.

Потом…

Нет-нет, не штиль –

лишь ожиданье шторма.

(«Замкнутый круг»)

Да, это наше море. Наш Каспий. Настоящий. И не рвёт в этом море капитан из-за пояса пистолет «так, что сыплется золото с кружев, с розоватых брабантских манжет…» В «роковом просторе» у Золотова моряки работают, живут, мечтают, чтоб не задерживались письма и «чтоб встречали у причала те, кто провожал».

Обязательно должен я привести золотовское «Отступления». Я полюбил это стихотворение особенно, слёту, оно первым врезалось в мою память, ведь я тоже когда-то мечтал и пел о морях:

Тот,

кто видел море,

но не видел берега –

ничего не знает о море.

Тот,

кто видел небо,

но не видел земли –

ничего не знает о небе.

Тот,

кто любил,

но кого не любили –

ничего не знает о любви.

Я «таскаю за собою» и твержу наизусть это стихотворение даже и тогда, когда нет «моряны», потому что в нём не только о море и береге, но и о небе, о земле, о любви…

Любил Золотов и пофилософствовать в своих стихах (и у него это получалось естественно, без напряга) о жизни нашей бренной, но прекрасной: морской, береговой, всякой. Вот, например его «Бинокль», судьба которого пронзительна, как судьба героев в морских рассказах Станюковича.

Лежит бинокль на буфете,

морской, просоленный бинокль.

О том, что видел он на свете,

о, сколько б рассказать он мог!

Как под экватором качался,

держась за штурманские плечи.

С цунами как-то повстречался, –

вот шрам на корпусе от встречи.

Как, исполняя службу ровно,

прекрасно зная этот мир,

он увеличить мог экспромтом

чуть видимый ориентир.

И, окуляры навострив,

он, старый опытный моряк,

помог увидеть чёртов риф

и отыскать во мгле маяк,

когда в сплетенье волн и молний

трап вырывался из-под ног…

Да, многое, наверно, вспомнить

Мог этот старенький бинокль.

Но, походив по белу свету,

он предпочёл всему – буфет.

Теперь с ним ходят в оперетту

разглядывать кордебалет.

Да, судьбу морского бинокля Золотов описал жёстко. Ну, а в том, что он, «морской просоленный бинокль», «дотанцевался» на старости лет до кордебалета, виноват, собственно, не он, а его новые хозяева… Ведь лёг-то он на буфет не сам же, его же туда – «списали»!..

Не забывал поэт Золотов и об иронии. Ибо он, моряк, знал, что ирония, естественно, добрая ирония, непременная составляющая счастья человеческого. Есть у него доброе стихотворение о юном моряке, предварённое цитатой из «Устава флота морского» Петра I: «Дабы мичмана и гардемарины не пользовали заместо плата рукава мундиров, нашить на оные шевроны».

Шагал моряк.

Нашивки золотые

на форменном сверкали пиджаке.

И люди, пожилые, молодые,

задерживали взгляд на моряке.

А он шагал размашисто, широко –

ещё бы, с океаном, мол, знаком!

Ввёл Пётр Первый для того шевроны,

чтоб нос не вытирали рукавом.

Ещё мне хочется спросить Вас, уважаемый читатель, а впадали ли Вы когда-нибудь в этот божественный транс, который мы называем «любовным наваждением»? Мне очень жаль Вас, если – нет. Значит, вы любили лишь себя в любви, а не любовь в себе… А вот поэт С. Золотов – впадал и откровенно написал об этом:

Что-то забылось,

а что-то – нет.

В комнату входит новый рассвет.

Ему улыбается твой портрет

на грустной глади стола.

Ночью как будто положено спать,

но стынет расстеленная кровать.

Как мне тебя

из себя прогнать?

Ты снова ко мне пришла…

Память людская ничтожно слаба,

но я почему-то запомнил слова,

о том, что с тобою мне быть – не судьба,

что лучше всё зачеркнуть.

Легко говорить.

Но как сделать так,

чтоб всё, что ушло, – ушло как пустяк,

как с дымом уходит в полночь табак,

когда не можешь заснуть.

Надеюсь, закончится день или год –

и наваждение это пройдёт.

Или всё будет наоборот.

Кто это может знать?

Только пока почти каждую ночь,

стараясь в себе эту боль превозмочь,

я каждую мысль о тебе гоню прочь.

А ты приходишь опять.

(«Наваждение»)

Да и какое же это наваждение без дебаркадеров, железнодорожных вокзалов и аэропортов?

А самолёты всё не те.

Не те!

Ну, что тут скажешь!

Нелётную погоду и метель

ведь не накажешь.

А, впрочем, о какой метели речь? –

Резвится лето.

Но если ожиданье стоит свеч,

то где ты?

Где ты?

Возможно там, в высоком далеке

сейчас летаешь.

Сидишь в своём зелёном свитерке,

журнал листаешь.

А, может, – где-то в аэропорту

вся – ожиданье…

Ну, набери ж скорее высоту,

назначь свиданье!

Я оказался слабым без тебя.

Куда –

слабее…

А самолёты всё не те летят.

Как в лотерее.

Хорошая, лежачего не бьют,

ты – год мне снишься.

Вот объявили –

через пять минут

ты приземлишься.

(«В аэропорту»)

Только с небес сошла и – каблуками по сердцу…

А ведь тем, кого мы любим, так никогда и не приходит в голову, что мы их можем не только полюбить, но и разлюбить. Вдруг ты вырываешься, очнувшись, из-под её гипноза и понимаешь, что та, которой ты поклонялся, как идолу, — не та!

Что та, которую ты знал, – не существует! И это – страшно:

А ты такая же,

как все!

А мне казалось, ты – из сказки.

По чьей завистливой указке

остановилась карусель

всего, что породнило нас,

что нам сопутствовало всюду?

Другие, может, бьют посуду.

Я ж, как игрок, сказавший «Пас»,

все карты выложил на стол,

всё выпалил, что наболело.

Теперь – прощай!

Ты так хотела

и дождалась, чтоб я ушёл.

Обидно?

Разве скажешь – нет?

Но что обиды значат, если

ты мне была нужна, как песня,

а я не смог допеть куплет.

Мне что-то помешало петь,

накинуло на песню сети, –

когда стоит меж нами третий,

то и любви всего лишь – треть.

А за окном опять рассвет.

Но не для нас резвятся краски.

Я думал –

ты пришла из сказки!

А ты такая же, как все.

Конечно, страшно и жутко, что бесследно сгинуло то наваждение, когда, подъезжая к её дому с цветами и подарками, ты обалдевал от того, что жители её микрорайона не встречали тебя ликующими транспарантами, на которых было начертано: «Мы безумно рады, что рядом с нами, счастливчик, живёт твоя любовь!»

А ещё страшнее и жутче то, что теперь ты проезжаешь мимо её дома уже без цветов и подарков, и нет красочных транспарантов с Её именем, но при этом ты спокоен, как пульс покойника. Но золотовские горячечные «Зябкие ночи» ещё и ещё раз доказывают нам, что не бывает любви несчастливой, что она всегда – подаренное свыше драгоценное счастье, даже – если и ушла:

I

Когда обыденность сушила душу

и жёсткие слова не шли в строку,

я припадал к тебе,

как к роднику.

Но, утолив сжигающую жажду,

я покидал тебя не раз,

не дважды.

Я уходил

и сам не знал – куда,

давая путь заумный кораблю.

А ты была – маяк,

моя звезда.

Устав,

я заходил в твоё «люблю».

II

Ты прощала прощанья.

Ты ждала,

переполнена ласк.

Тяжкой ношей влачу за плечами

голубую печаль твоих глаз.

Возвратиться?

Неловко и больно.

Но невольно припомнится миг

пробужденья в истоме безвольной,

отрешённость от мира,

от книг,

от премудрых трактатов,

от классики…

Лишь твои первобытные ласки

всё мне скажут без слов,

напрямик.

И не будет ни клятв,

ни интриг,

только шёпотом крик:

Я люблю!

III

Перелётным живу журавлём

в одиночестве зябких ночей.

Ни в кого я теперь не влюблён:

я – не твой,

я – не свой.

Я – ничей!

Что мне делать с последней спичкой?

Жечь мосты?

Ковыряться в зубах?

Ты прости,

не могу я синичкой

жить, пусть даже в любимых руках.

IV

Так и дождь не снился

в лютый зной лесам –

стосковалась грудь моя

по твоим устам.

Так и в шторм жестокий

море не гудит –

стосковались губы

по твоей груди.

V

Не спится.

Не спится.

Не спится.

Не спится.

Не спиться бы мне совсем!

Бьётся стрелка часов,

как чёрная спица

в чёртовом колесе.

Приелось бездумно смеяться и злиться –

такая тоска!

Рассеяны мысли.

Расплывчаты лица.

И некому болью-любовью излиться

и голову дать приласкать…

Да, профессиональный моряк Золотов не побоялся рассказать о том, как разбивается она, наша любовная лодка. Да и кому же ещё, как не моряку и поэту, и рассказать нам о том, как гибнет прямо на наших глазах это ненадёжное плавсредство?!

Не надо лишних слов.

Забудем всё, что было.

Что умерло – того не воскресить.

Ты говоришь, что ты меня любила.

Не буду спорить.

Очень может быть.

Не надо лишних слов.

Они уже не в силах

что-либо в наших судьбах изменить.

Ты говоришь, что ты меня любила.

Не буду спорить.

Очень может быть.

Не надо лишних слов.

Не жди меня повинно.

Я не сумею многое простить.

Ты говоришь, что ты меня любила.

Не буду спорить.

Очень может быть.

Очень трудно рассказывать о сердечной смуте, когда твоё закружившееся сердце ещё обливается кровью… Ещё А.С. Пушкин сказал, что болезнь любви неизлечима. Она не лечится, эта сладкая сердечная болезнь, она только загоняется на самое донышко солнечного сплетения. Но когда навстречу твоей погибающей шлюпке плывёт другая, спасательная, спасительная, считай, что тебе повезло, моряк, ты – спасся, ты ещё «походишь»…

Как время быстротечно, чёрт возьми, –

Разок моргнёшь – и месяц на исходе.

А нам пора вздохнуть о добром годе,

В котором мы друг друга обрели.

Что нам теперь инфляции, напасти,

Едины мы, едина наша плоть!

Нам бы ещё судьбу перебороть,

Которая и счастье, и несчастье.

О чём грустить, свернувшись на диване?

Неужто о холодном тупике?

Ах, как брели туда, рука – в руке,

Душа – с душой, а мысли – как в тумане…

Едва ли отрезвление придёт,

Жизнь, как уже заметил, быстротечна.

Давай и дальше жить, как в этот год.

А этот год да будет с нами вечно!

Они привыкли к риску, к штормам, моряки, поэтому это своё стихотворное послание моряк и поэт С. Золотов написал в форме акростиха. Кому интересно, возьмите первые буквы каждой строчки этого стихотворения и вы узнаете имя той, которая спасла гибнущего моряка.

Не потому ли свою книгу стихотворений «Надежда», по сути, своё «Избранное», итожа то, что пережил и прожил, С. Золотов и открыл стихотворением о любви, «которая была».

Была любовь, в которую я верил,

как верит в Бога чистая душа.

Она ушла, ак громко хлопнув дверью,

что я едва не перестал дышать.

О вере тоже разговор особый –

в ней много лживой правды на показ.

Я так разочарован в сей особе,

что и себе-то верю через раз.

Так, без любви, без веры,

в меру грешный,

бреду упрямо в дебрях бытия.

И лишь надежда,

только лишь надежда

пока жива.

А, значит, – жив и я.

Да, да, была бы Надежда, а Вера и Любовь – приложатся. Они всегда ходят рядышком.

Перейдя середину жизненного пути, С. Золотов написал в своём «Юбилейном»:

«… И у меня ещё так много дел –

успеть бы завершить хоть половину

пока я этот берег не покинул,

пока в запасе у меня ещё есть день…»

Хорошо сказал моряк Золотов: «пока я этот берег не покинул…» Эта строка вполне могла бы стать названием для его новой книги стихов. Увы, уже не станет…

Он умел, поэт Золотов, сказать и о бездне ночи, бесконечной во времени и пространстве, о звёздной бездне, когда освещая тьму лишь сигаретным огоньком, мы плывём и плывём «пылающею бездной со всех сторон окружены», а гавани всё не видно. Да и та ли она?

И снова ночь, в которой нету дна.

Я время измеряю сигаретой,

И сизый дым струится из окна

Над городом, над речкой, над планетой.

В такую ночь совсем не до стихов, –

Какие тут стихи,

какие песни!

И смятые листки черновиков

Взмывают голубями в поднебесье.

Попутный ветер их уносит вдаль

И в клочья рвёт в каком-нибудь овраге.

Бессонница…

Такая вот печаль –

Сумбур и в голове, и на бумаге.

Всё, вроде, хорошо. Но вот беда:

Растеряна любовь, в смятенье вера.

Что там стихи –

любая ерунда

Становится глобального размера.

Всё в эту ночь не так и всё – не то,

И сердце бьётся непривычно гулко.

А, может, просто натянуть пальто

И побродить по сизым переулкам?

И помолчать.

И заглянуть туда,

Где счастлив был и безмятежен прежде.

И верить, что полночная звезда

Протянет через вечность луч надежды.

Дай-то Бог, чтобы полночная звезда протянула через вечность луч надежды. Дай-то Бог…

В предисловии к сборнику стихов С. Золотова «Надежда», которое редактор этого сборника Ю. Щербаков назвал «Наперекор штормам», он пишет: «Для многих «морских» поэтов характерна эдакая бравада: ухожу в море, курс – зюйд-вест, а всё, что осталось на берегу, да пошло оно…»

Золотов в этом смысле счастливо нетипичен. Нет моря без берега, нет разлуки без встречи, нет любви без надежды – таково творческое кредо поэта. Недаром этим прекрасным именем назвал он свой сборник. И я надеюсь, что честный, искренний и добрый талант Золотова одолеет крутые валы безвременья и пробьётся к заветному берегу – благодарному читателю!»

Так и было. Он пробился, причалил моряк и поэт Сергей Аркадьевич Золотов к берегам Астрахани, а многоцветье астраханской поэзии надёжно пополнилось ещё одним поэтическим спектром.

Поделиться:


Олег Севастьянов. «На земле Ойле, далёкой и прекрасной…» Главы из неопубликованной книги.: 1 комментарий

  1. Сергей Аркадьевич прекрасный поэт и замечательный человек!
    Не многословный, но по-отечески добрый и надёжный. Я очень рад и горд, что был лично знаком с этим прекрасным человеком.
    Спасибо за подборку его стихов!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *