НЕБЛАГОНАДЁЖНЫЙ

Когда рассказывается о гениальности Александра Пушкина и многообразии его личности, почти никогда не упоминается одно существенное обстоятельство. Многое о нём мы узнали из секретных архивов тайной полиции. И эти сведения никогда не предназначались для обнародования простым смертным. Причём они стали известны только век спустя после его кончины. И кое-что из того важного, что мы знаем о нём сейчас, не знал о себе даже Пушкин. И в этом тоже заключается «наше всё». И даже больше. Причём вмешательство в его личную жизнь тоже проявилось своей уникальностью. Оно началось ещё до его совершеннолетия. Умел он с ранних лет привлечь внимание власти не только своей необузданностью нрава, но и талантливой строптивостью вольномыслия.

Но мы бы никогда не узнали об очень и очень многом, если бы сначала не приоткрыла дверцы к секретным архивам революция 1905 года. А затем не распахнул всё настежь октябрьский переворот большевиков. И как ни странно, но сразу же произошло то, чего совсем не ожидали. Первоочередное ознакомление со следственными делами декабристов вовсе не позолотило их образы. От чтения этих документов, как вспоминал историк Павел Щёголев, появилось «горькое разочарование… Привлечённые к следствию заговорщики, от прапорщика до генерала, не проявили никакой стойкости… и раскаивались, раскаивались без конца».

Пушкин же, наоборот, стал открываться исследователям с совершенно неизведанных сторон, вызывающих уважение. И чем дальше знакомились с собранными о нём документами, тем всё больше и больше возрастало их удивление. Получалось, что самодержавие, всё время следившее за Пушкиным по причине его неблагонадёжности, выследило в нём в итоге самого надёжного русского человека.

ГЕНИЙ ПОД НАДЗОРОМ

Сосланному в 1824 году в Михайловское Пушкину было запрещено куда-либо выезжать без разрешения свыше. Исключением являлись только соседние деревни. Но знакомых в них у него почти не было. Хорошо известны только два адреса, где он бывал довольно часто. Тригорское, в котором обитало семейство Осиповых-Вульф, и Святогорский монастырь, в церковь которого он приходил почти каждое воскресенье.

Для выявления какой-либо крамольности всю почту Пушкина скрытно читал специальный почтмейстер. О всём подозрительном докладывалось в Петербург. Однако спущенный сверху циркуляр требовал полного надзора за ссыльным. А для этого были нужны осведомители, непосредственно с ним общающиеся. О том, что духовный надзор был поручен игумену местного монастыря Ионе, Пушкин догадался быстро и вовсе не тяготился такими отношениями с ним. Более того, они доброжелательно встречались, беседовали и попивали вместе наливку.

Впоследствии его личный кучер Пётр рассказал, что Александр Сергеевич подозревал в доносительстве двух приходивших к нему помещиков.

Иногда бывал у него и сосед Иван Рокотов, живший возле самого тракта. Причём во время тригорских отдохновений их обоих, по утверждению Пушкина, пыталась «пленить» своими чарами Анна Керн. То есть они являлись в этом своеобразными соперниками.

Однако какие бы ни были причины, но к Рокотову Пушкин относился с явным пренебрежением. Называл его «молодым растяпой», в письмах величал «юным вертопрахом» и «ветреным юношей», хотя тот был старше его на несколько лет. Писал в Тригорское, что лучше бы тот к нему не приезжал.

И вот что досадно. Пушкин так и не узнал о своём соседе очень важное. Когда уездный предводитель дворянства Алексей Пещуров уведомил Ивана Рокотова о том, что ему доверен «надзор над опальным поэтом», тот подумал и отказался.

Для объяснения ему важности государственного поручения подключили даже министра иностранных дел Карла Нессельроде, под началом которого Рокотов недавно служил. Бесполезно. Как ни старались – не уговорили.

Только всё равно нашли того, кто согласился. И был этот человек «из числа самых честнейших людей» здешнего уезда. Вот его и убедили стать осведомителем.

Этим человеком оказался Сергей Львович Пушкин. Отец.

Очень быстро, испугавшись вольномыслия сына, он ему открылся, для его же вразумления, о своей обязанности доносительства. Но из этого получился семейный скандал с бурным и громким выяснением отношений.

Мать с отцом после случившегося сразу же уехали из Михайловского. А вслед за ними его покинули и сестра с братом.

Одиночество сильно тяготило Пушкина. А ещё и ощущение брошенности. Многие прежние петербургские друзья и знакомые забыли о его существовании. Ему редко писали письма. Боялись даже рядом проехать, чтобы власть ненароком не заподозрила в симпатиях к опальному поэту. Однажды он написал, как выкрикнул: «Бешенство скуки пожирает моё глупое существование».

Пушкин вовсю рвался на свободу. В ход пошла и придумка о серьёзности мнимой болезни, для лечения которой он просил Александра I выпустить его в столицу или за границу. Тот проявил милосердие и разрешил сделать операцию на ноге… в Пскове. Пушкин был разъярён: «Неожиданная милость его величества тронула меня несказанно… Я справлялся о псковских операторах; мне указали там на некоторого Всеволожского, очень искусного по ветеринарной части…» Это из июльского письма Жуковскому. Тут же негодующе сообщает тригорской соседке Прасковье Осиповой: «Друзья мои так обо мне хлопочут, что в конце концов меня посадят в Шлиссельбургскую крепость…» Через три дня он отправляет письмо брату Льву: «…мне нужны деньги или удавиться».

Осенью – слякоть, дожди. Непроезжие дороги. Но даже когда подморозило, его гостями так и не стали те, кто обещался приехать. И пушкинские дворовые постепенно перестали чистить от снега подъезды к усадьбе. Барин их не возражал: зачем нужна дорога, если по ней всё равно никто не ездит? И вдруг! В один из студёных январских дней у крыльца заскрипели полозья. Раздалось ржание лошадей. И из повозки с радостным криком выскочил его лицейский друг Иван Пущин. Он с трудом пробрался к нему через огромнейшие сугробы. Именно после того неожиданного визита и родились знаменитые пушкинские строки:

Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик огласил.

Больше этого друга Пушкин уже никогда не увидит. В том же году Ивана Пущина арестуют за участие в декабрьском восстании. Приговорят к смертной казни. Но затем её заменят пожизненной каторгой.

На всякий случай губернскую власть в Пскове уведомили: если ссыльный Пушкин приедет на операцию, необходимо обеспечить за ним строгий надзор и обязательно отследить все его разговоры.

ИЗВЕТЫ НА КРАМОЛУ

Если бы было правдой, что икота мучает тех, кого усердно вспоминают, то Пушкин бы умер не от смертельной раны на дуэли.

Во время следствия над декабристами его «вольнолюбивые стихи» упоминались каждодневно в течение нескольких недель. О них всё время расспрашивали следователи. Они назывались в числе причин, побудивших к возмущению. Декабрист Пыхачёв, из-за того что в своём кругу постоянно слышал о неведомом ему Пушкине, уверенно причислил его к «членам преступного предприятия».

Но сам Пушкин об этом ничего не знал. И когда прекратились упоминания об арестах декабристов, он посчитал, что беда обошла его стороной и настала пора позаботиться о собственном освобождении. Для этого он был готов пойти на примирение с властью, о чём и написал Жуковскому в самом конце января 1826 года, уверяя, что больше не будет «противоречить общепринятому порядку».

Жуковский в ответном письме осадил его надежды и посоветовал пока не напоминать о себе: «Ты ни в чём не замешан – это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством». Однако Жуковский, вхожий в круг царского семейства, совершенно не догадывался о другой опасности. О ней было известно только высшему руководству тайной полиции.

В феврале литератор Степан Висковатов, по совместительству тайный агент Особой канцелярии, отправил её директору фон Фоку важное донесение. Ссылаясь на «достойных вероятия особ», он сообщал о том, что в Псковской губернии, откуда был сам родом, «известный по вольнодумным, вредным и развратным стихотворениям титулярный советник Александр Пушкин <…> ныне при буйном и развратном поведении открыто проповедует безбожие и неповиновение властям и, по получении горестнейшего для всей России известия о кончине Государя Императора Александра Павловича, Пушкин изрыгнул следующие адские слова: «Наконец не стало тирана, да и оставшийся род его недолго в живых останется».

При подтверждении вышеприведённого Пушкину грозила вечная каторга. А Висковатов, видимо, желая усилить степень опасности, исходившей от сосланного поэта, в конце предупреждающе добавил: «Мысли и дух Пушкина бессмертны: его не станет в сём мире, но дух, им поселённый, навсегда останется, и последствия мыслей его непременно поздно или рано произведут желаемое действие».

Висковатов не был знаком с Пушкиным. Хотя и начинал как стихотворец. Затем писал слабые пьесы. И с трудом сводил концы с концами. Решил подзаработать на доносительстве. Поклёпы писал за деньги. Его тайное «творчество» сохранилось в бумагах секретного архива. Там же – другие «изветы на крамолу». По свидетельству дореволюционного царского биографа Николая Шильдера, их было множество и «большинство отличалось фантастичностью и жаждою злобы к ближнему, прикрытою якобы желанием принести свою лепту… на алтарь отечества».

Архивные документы поведали также примеры обширных действий под видом обеспечения государственной безопасности. Но на самом деле тайная полиция иногда использовалась просто-напросто как инструмент в личных амбициях власть имущих. В данном случае – Николая Первого, который не чурался подобного контроля, исходя из присущего ему безграничного своеволия. При нём стало достаточно одного его желания, чтобы прекращалась печать любого издания и начинался просмотр частной переписки.

Пушкин обрадовался, когда Пётр Плетнёв, с которым они дружили, не отказался «принять на себя посреднические хлопоты по изданию его сочинений». Печатать опального поэта официально не запретили. И таким образом Плетнёв стал, по сути, единственным надёжным человеком, который не забывал отправлять из Петербурга редкие гонорары, а иногда и просимые вещи в Михайловское. И он же очень часто писал другу письма. Но весной 1826 года эта переписка неожиданно оборвалась. Как и отправка денег. А для Пушкина гонорары являлись фактически единственным источником дохода.

И только почти век спустя литературоведам открылась причина неожиданной плетнёвской немоты. В секретной записке № 38 от 9 апреля 1826 года было доведено до сведения генерал-губернатора Петербурга Павла Голенищева-Кутузова, что кадетский преподаватель Плетнёв переписывается с «находящимся под гневом властей сочинителем». Ни в чём другом он не обвинялся, только в самом факте использования почты для общения. Однако за такую незапрещённую вольность главу столицы обязали лично явиться и отчитаться перед начальником Главного штаба Иваном Дибичем.

Спешно собрали сведения о преподавателе Плетнёве. Но ничего злодейского в его действиях не нашли. В донесениях он представал человеком поведения «примерного, жизни тихой и уединённой; характера скромного и даже более робкого». Но Николая Первого такой результат не устроил. И последовали строгие меры.

Лично генерал-майору Арсеньеву было предписано «иметь за г. Плетнёвым секретное и неослабное наблюдение». Преподавателя вызвали к Голенищеву-Кутузову, и за занятие пушкинскими делами ему был «сделан выговор». Наверх доложили: Плетнёв «совершенно прекратил всякую с А.С. Пушкиным переписку». Николая Первого уведомили о выполнении его пожелания.

Примечательно, что исполнительному поднадзорному Петру Плетнёву уже через полтора года доверили стать учителем литературы маленького мальчика Саши. Того самого, которому будет суждено стать следующим императором России – Александром Вторым. Тогдашняя власть умела благодарить за оказанные ей услуги. Особенно, когда литература по своему воздействию на публику стала обретать первейшее значение.

Пушкин не догадывался, что в 1826 году у него на самом верху появились невероятно требовательные читатели, которые вперёд других хотели знать, над чем он работает и какие рукописи могут быть предложены им к изданию. Жандармский полковник Иван Бибиков спешно информировал начальство: «Я слежу за сочинителем П., насколько это возможно… Он только что написал трагедию «Борис Годунов», которую мне обещали прочесть и в которой, как уверяют, нет ничего либерального…»

Удивительно пристальное внимание к литературе. И это притом, что на всю Россию тогда было чуть больше сотни книжных магазинчиков и несколько литературных журналов с мизерными тиражами.

«Литературная газета»

Поделиться: