Цель творчества – самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Б.Л. Пастернак
Хорошо сказал поэт, чётко обозначил разницу между творчеством и креативщиной. На первый взгляд, точнее было бы сказать не цель, а суть творчества. Однако это не сопрягается с противопоставлением шумихе, которая сутью не является, а есть лишь спутница, подпорка деланного успеха… Да, настоящего, высокого творчества не бывает без отречения от суеты, от тщеты себялюбия. Оно создало и поддерживает нашу душу, даёт веру, объединяет население в народ. На нём зиждется истинная культура. Если хотите, оно от Бога. Оно напрямую связано с прозрением. Возьмите Тютчева, оттолкнувшегося от слова «молчание» («Silentium!»), и создавшего нетленный манифест внутреннего человека:
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймёт ли он, чем ты живёшь?
Мысль изречённая есть ложь —
Взрывая, возмутишь ключи,
Питайся ими — и молчи…
Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум —
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи —
Внимай их пенью — и молчи!..
Всё здесь на месте!.. Всё живо, и даже стало злободневнее со временем. Молчание, тишина необходимы для творческих прозрений. Какое разрушение, забвение этой сокровенной жизни мы наблюдаем ныне: от не успевших задуматься, неустанно тыркающих пальчиками в смартфоны детей, до чахнущих у невыключающихся телевизоров, напитанных телеложью, стариков. Не подомнёт ли окончательно внедрение в жизнь искусственного интеллекта их творческие задатки, их способность осмыслять мир?
Целью же креативщины является личное продвижение и возвышение. Она связана с корыстными расчётами, достижением выгод, извлечением прибыли. Дабы ощутить разницу поэтического творчества и суетной креативщины приведу, как пример, замахивавшегося на Нобелевскую премию мастера шумихи, «больше чем поэта» Евгения Евтушенко. Взял его потому, как вижу и по умным людям моего поколения — как велика инерция глупости…. Если даже удостоверишься, что тебя околпачили по молодости, подсунув ложного кумира, то как тяжело сознаться в своей ошибке… Мне по этому поводу вспоминаются афористичные, изменённые пушкинские строки:
Тьмы мелких истин нам дороже
Нас возвышающий обман.
Ох, как пользуются этим лицемеры, методологи-манипуляторы!
Вот выдержка из зачином перекликающегося с цитированным пастернаковским «Быть знаменитым некрасиво…» евтушенковского стихотворения «Людей неинтересных в мире нет…»:
Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы — как истории планет.
У каждой всё особое, своё,
и нет планет, похожих на неё.
А если кто-то незаметно жил
и с этой незаметностью дружил,
он интересен был среди людей
самой неинтересностью своей.
Пастернак был кумиром Евтушенко, но какая разница в содержании! Там выстраданная истина с чётко подобранными словами, здесь эстрадное, фиглярское заискивание перед публикой, всё необязательно, приблизительно, впопыхах. Иначе ложь и не подашь…
Заискивание перед плебсом тянется со времён античных демократий. Явление подлое, и, как говаривала моя матушка, неумиралое… Ныне называющие малороссийский народ мудрым украинские пропагандисты и политики бросают его в пропасть не нужной ему бойни за интересы, рвущихся к мировому господству сил.
Евгений, довольно ловкий рифмач, любитель длинных низанок слов, с молодых ногтей усвоил приём понравиться обывателю. Этакую сквозную у него хлестаковскую ноту, мутную воду сталкивания противоположностей, парадоксиков-хохмочек:
Я так люблю,
чтоб всё перемежалось!
И столько всякого во мне перемешалось
от запада
и до востока,
от зависти
и до восторга!
Я знаю — вы мне скажете:
«Где цельность?»
О, в этом всём огромная есть ценность!
Я вам необходим.
Так и хочется спросить: милый, с чего ты взял, что нам необходим? Для того, чтобы в куче твоего нахватанного словесного мусора выискивать незаёмные зёрнышки?
Искренность — краеугольный камень творчества. Не может быть творчества без неё. Креативщина же с ней сочетается плохо. Недаром, слонявшийся ради шумихи по Кузнецкому мосту со вставленными в петлицы пиджака деревянными ложками эталонный креативщик Казимир Малевич возглашал: «В искусстве нужна истина, но не искренность»!
Вот, казалось бы, искренние признания Евгения:
Поэт в России — больше, чем поэт.
В ней суждено поэтами рождаться
лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,
кому уюта нет, покоя нет.
……….
Сумею ли? Культуры не хватает…
Нахватанность пророчеств не сулит…
Но дух России надо мной витает
и дерзновенно пробовать велит.
Некоторые видят в зачине «Поэт в России — больше, чем поэт» чуть ли не крылатую фразу .
Однако, не всякий пишущий стихи, — поэт. Есть ещё и стихотворцы, версификаторы и просто стихоплёты-рифмоплёты. Жонглируя двумя значениями слова «поэт», рифмач Евтушенко пытается растолковать — какой высокий смысл в него вкладывается русской традицией. Будучи неглупым, Евгений справедливо считает себя лишь претендующим на звание поэта версификатором. И умышленно софистически смешивает два понятия, дабы в любом случае остаться в истории поэтом.
Как же провозглашаемый высокий смысл слова «поэт» согласуется с его дальнейшей судьбой? Какой дух России над ним витал, когда он покинул развороченную катастройкой Родину ради уютной, обеспеченной старости с позицией в американском провинциальном университете? Поскольку уют в университете враждебной России страны противоположен «гордому духу гражданства», — то Евгений делом доказал, что ему не суждено было родиться поэтом! Не поэтом он был, как многие привыкли считать, а всего лишь креативщиком-версификатором и ловким приспособленцем… Русские поэты со времён Пушкина подтверждали свою искренность делом, а то и жизнью!
Лёгкость в мыслях смолоду, конечно, была по хлестаковски необыкновенной:
……………
врачи, что гибли от холер, —
вот эти делали карьеру!
Я с их карьер беру пример.
Я верю в их святую веру.
Их вера — мужество моё.
Я делаю себе карьеру
тем, что не делаю её!
Ну прямо, как фехтовальщик отбил удар, отвёл небезосновательные обвинения в карьеризме, объявив некарьеристов тоже делающими карьеру. Правда, лучше бы покороче, без этой бессвязной мишуры – «Я верю в их святую веру. Их вера — мужество моё». Ну прямо, до дыр истёр слово «вера». Мужество у тебя либо есть, либо его нет, − и это не зависит от чьей-то, пусть и святой, веры…
О его вере и некарьеризме говорит хотя бы то, что успел панегирик Сталину в юности написать, а когда линия партии изменилась – до дури «обличительных» «Наследников Сталина». Рано нащупал беспроигрышную политическую линию: осуждать русский национализм и бороться с «антисемитизмом». В старости лишь вяло повторял либерастические зады. Во время майдана 2014-го года демагогически причитал из своей Оклахомы − «Государство, будь человеком»:
Ты ещё расцветёшь, Украина,
расцелуешь земли своей ком.
Как родных, ты обнимешь раввина
с православным священником.
Вот только своя земля там уже и не своя, а заложена и продана. Православные священники избиваются и изгоняются из храмов бандеровцами и униатами. А Зеленский обнимает и героизирует истреблявших евреев бандеровцев. И это не софизмы и хохмочки. Уж лучше бы молчал… Но молчание и замалчивание – это удел людей творческих, а не креативщиков.
Для истории портрет Е. Евтушенко написал ещё в 1977 году поэт Николай Глазков:
КОМПЬЮТЕР
Когда-нибудь сумеет ЭВМ
Стать актуальным автором поэм, —
Случится это в недалёком будущем.
А люди изменяются в наш век,
Не потому ль среди своих коллег
Встречаю я компьютеров, компьютершей?
Один из них лишён великих дум,
Ему важней аплодисментов шум,
Переходящий иногда в овацию,
А истину охотно он предаст,
Как неудобный, тягостный балласт,
Мешающий словесной спекуляции.
Достаточно пронырлив и хитёр,
Стихи читает лучше, чем актёр,
И обладает электронной памятью.
В аудиторию любую вхож.
Потребуется — будет он хорош
Литературно-конъюнктурной праведью.
А надо, так прилежной левизной
Взмахнёт, как белоснежной белизной,
Над обывательски-мещанской серостью,
Чтоб обыватель, мещанин, пижон
Был восхищён, а также поражён
Его новейшей вольтерьянской смелостью.
Он популярен, как кинозвезда,
И не сойдёт с зенитного поста,
Своею популярностью орудуя.
Душа пуста и совесть не чиста,
Но загримировался под Христа,
И не заметят — может стать Иудою.
Такая у него бушует прыть,
Желает он казаться, а не быть,
И справедливым, даже добрым кажется.
Но потекут потоки вешних вод,
И мода на его снега пройдёт,
Другая мода лучшею окажется.
А кто его заменит? Вот вопрос!
Не краснощёкий древний Дед Мороз,
Не черноглазый волосатый юноша,
Не поэтесса стареньких богем,
А новенькой системы ЭВМ —
Полупроводниковая компьютерша.
Не оборвётся вечной моды нить,
И стихотворцев многих заменить
Сумеет электронная красавица.
Кому-то слыть при этом в знатоках,
Быть в дураках, а в будущих веках
Поэзия поэзией останется!
Николай Глазков был человеком со странностями. Так он вырезал из газет и журналов опубликованные моим отцом — известным в ту пору поэтом — Дмитрием Ковалёвым стихи, и присылал эти вырезки отцу по почте. Ныне некоторые люди по инерции продолжают считать Евтушенко поэтом, не ведая, про кого написан глазковский «Компьютер». В семидесятые — восьмидесятые это знали многие, в том числе и сам Евтушенко. Потому подчёркнуто уважительно относился к Глазкову. В своей антологии «Строфы века» Евгений назвал его сломавшимся гением, и отвёл ему десяток страниц, столько же, сколько Есенину, Пастернаку и себе любимому. Но стихотворения «Компьютер» не поместил.
О содержащей 875 авторов составленной Евтушенко антологии русской поэзии «Строфы века» стоит сказать особо. Половину довольно длинного предисловия к собственной подборке в ней Евгений посвятил изложению своей родословной с целью доказать, что в нём нет еврейской крови, и потому он не является «замаскированным сионистом». Но дело-то вовсе не в крови, а в необходимости отрабатывать хлебную позицию в американском университете. Поэтому места не пожалел подобным себе креативщикам.
Зато таких настоящих русских поэтов, как Анатолий Передреев, Сергей Поделков, Николай Старшинов, Станислав Куняев, Дмитрий Блынский, Василий Фёдоров, Алексей Марков представил одним, не лучшим стихотворением. А многих известных в те времена и вовсе не включил.
Среди забытых не из-за плохой памяти оказались Дмитрий Ковалёв, Егор Исаев, Валентин Сорокин, Виктор Кочетков, Владимир Туркин, Николай Корнеев, Николай Благов, Михаил Вишняков, Анатолий Гребнев и многие другие. Отцу приходилось встречаться с Евтушенко. Однажды на сетования Евгения, что из-за задержки с выходом очередной книги его стихи могут устареть, отец посоветовал: «А ты, Женя, пиши так, чтобы лет на пять хотя бы хватало».
Превознося Пастернака, Евтушенко относился к его выстраданному «Цель творчества — самоотдача» лишь как к словам, так же как к своим пустым словам. Однако, сознавая бренность карьерной креативщины, которой посвятил всю жизнь, присоседил-таки своё захоронение к могиле Пастернака в надежде, что рядом с поэтом вспомнят, не забудут и его, креативщика.
И он готовил для этого почву, возвеличивая Пастернака. Так в «Строфах века» во вводных сведениях о поэтах Пастернак назван «одним из крупнейших поэтов мира». А Есенин — всего лишь «одним из основателей имажинизма», и «может быть, самым русским поэтом». Блок же — «певцом распада» и «большим поэтом».
Вторит Евтушенко и Википедия. Но скорее, Евтушенко угождал тем, кому обязан финансированием и продвижением этот мощный энциклопедически-пропагандистский ресурс, кому и он сам был обязан тёплым университетским местечком. В Вики Пастернак подан как «один из крупнейших русских поэтов XX века». А Есенин как: «Один из крупнейших поэтов Серебряного века. Представитель новокрестьянской поэзии и лирики, а в более позднем периоде творчества — имажинизма»… Так много слов, дабы задробить, смазать его значение и величину. Блок же: «русский писатель, одна из самых известных личностей Серебряного века, один из лидеров и идеологов движения «русских символистов»»… Даже поэтом не назван!… Пушкин в Вики, между прочим: «Один из самых авторитетных литературных деятелей первой трети XIX века». Не поспоришь. Но только он остаётся самым авторитетным и поныне!… Вот такие трактовки, такую шкалу ценностей пытается привить нам мировая закулиса.
«Российский писатель»