Максим Жуков. Новый Жуков. Рассказ

В один из дней зимы 1963 года Георгий Константинович Жуков, советский полководец, получивший народное прозвище «Маршал Победы», проснулся на своей даче в Рублёво. Несмотря на отсутствие важных дел, он сразу поднялся – как и положено кадровому офицеру, за полчаса до подъёма. Глядя в зеркало, расположенное над старинным комодом, быстро оделся. Поправил манжеты и до блеска начищенные пуговицы. Сурово взглянул на часы и машинальным движением бросил в потёртый кожаный портфель складной ножик, фонарик и документы.

Выглянув в окно, он убедился, что машина чекистов, как всегда, стоит недалеко от ворот. «Я тут словно птица в клетке или узник какой…» Отбросив сумятицу мыслей, Георгий Константинович предположил: «Может, всё-таки вырвусь? Здоровье с каждым годом подводит, а душевные муки не покидают. Судьба, дай шанс побывать там, где я давно уже не был…»

Георгий Константинович  надел пальто и подошёл к двери. Слегка её приоткрыв, он обратил внимание на заснеженную машину. Силуэты её обитателей напоминали каменные изваяния. «Нет, так не пойдёт». Он вернулся в дом, откинул ногой половицу и поднял крышку. Из подвала потянуло морозным воздухом. Сердце билось радостно и сильно. Маршал рискнул применить некоторую хитрость. Запасной выход, едва заметный снаружи, находился в самом конце подвала. Жуков, пригнувшись, осторожно проследовал до двери, покрытой толстым слоем пыли. Вышел в сад.

Неожиданно хлопнула дверца машины. Из неё, разминая затёкшую шею, вышел мужчина. Маршал Жуков решил было бежать вдоль забора, пока хватит сил. Но сообразил, что такой манёвр испортил бы всё дело и сорвал бы вылазку, которая как никогда сулила освобождение от душевных терзаний. Он взял себя в руки. Чекист, ёжась, топтался на месте и курил, не подозревая, что в этот момент через внутренний дворик сквозь потайной лаз «Маршал Победы» спокойно покидает охраняемый объект.

Он держал путь в Троице-Сергиеву лавру – старинный мужской монастырь, в соборе которого покоились мощи основателя монастыря, преподобного Сергея Радонежского. До лавры пешком было не дойти. Пришлось воспользоваться предложением кочегара, чёрного от сажи и копоти и проехать поездом, а потом на машинах-попутках до Пушкинского района. Здесь, как впрочем, и в центре Москвы, деревянные постройки соседствовали с кирпичными. На улице пахло долгожданной весной.

Ветер взметнул в розовеющую высь прошлогоднюю листву. Волнистая тёмно-синяя полоса с красным отливом очертила массивный церковный купол. Дворничиха – приветливая и румяная широко улыбнулась Жукову и проводила его до соседнего дома, за которым открывался прекрасный вид. Он некоторое время постоял, задумчиво глядя на церковь. Потемневший снег, подёрнутый жёсткой коркой, напоминал сахарную вату. Сквозь него проступала земля с клочьями рыжей травы. Птицы стаями метались над талыми проплешинами, стараясь найти себе пропитание.

Как только вышло солнце и позолотило луковки лавры, Георгий Жуков будто опомнился и отправился дальше к намеченной цели. Сердце переполняла радость и нежность ко всему живому. Хотелось отвлечься от нелёгких дум и побежать навстречу царственному светилу.

В соседнем дворе, несмотря на раннее время, беспечная детвора гоняла приспущенный мяч. На скамейке курили мужики. Мимо них вёл за собой коня молодцеватый цыган. Георгий Константинович невольно вспомнил счастливое детство, когда он распечатывал импровизированные кирпичные ворота «мячом» из старой шапки, набитой бумагой. В те времена были в почёте игры в городки, в бабки, ножички и лапту. А вот в карты приходилось резаться с товарищами втайне от взрослых. И хотя вместо денег использовали пуговицы, Егору ни раз доставалось от отца.

Возле Жукова с мячом в руках остановился мальчишка в застиранной школьной форме.

– Дядь, а дядь, а вы военный? – переводя дыхание, спросил футболист.

Георгий Константинович кивнул.

– А я ведь, вас где-то видел…

Мальчик поплёлся за полководцем, в котором чувствовались железная воля и решимость. По характеру опальный маршал был немного суховат и недостаточно чуток. Да, пожалуй, этим, а ещё болезненным самолюбием запомнился он маршалу Рокоссовскому. «А чем я запомнился своим ровесникам, когда мне было столько же лет, как и этому парню?» – спросил себя Жуков, поглядывая на провожатого. «Наверное, бойким и весёлым мальчуганом, готовым ко всему, чтобы завоевать девичье сердце, а когда нужно – прийти в трудную минуту на помощь».

Так, летом 1912 года, когда постижение скорняжного дела подходило к концу, в соседней деревне Костинке случился пожар. Егор вместе с жителями Стрелковки пришёл на помощь бедствующим. При тушении он едва не погиб. А наутро, обнаружив на новом пиджаке – подарке хозяина мастерской прожжённые дыры, услышал возмущённый голос матери: «Придётся перед хозяином ответ-то держать!». «Что ж, – вздохнул Егор, – пусть рассудят, что важнее: пиджак или ребята, ради которых я бросился в огонь»».

С тех пор минуло немало лет. Георгий Константинович прошёл путь от сапожника до маршала, став четырежды Героем Советского Союза. В Великой Отечественной войне он сыграл важнейшую роль, которую, по слухам, пророчили M.H. Тухачевскому, ранее командующему войсками на Тамбовщине. Жуков его, как человека, хорошо понимал и уважал  в нём приверженность армейской дисциплине, а также стремление всеми доступными средствами добиваться поставленной задачи. Между тем, совсем не хотелось вспоминать о других позорных поступках, имевших место в конце лета 1921 года. При подавлении крестьянского восстания на той же Тамбовщине, приходилось быть суровым и беспощадным даже в отношении членов семей, укрывавших бандитов и их имущество. Многие крестьяне расстреливались на месте без суда и следствия. Георгий расценивал эти жертвы как необходимость, как должное.

На войне с фашистами целые дивизии были брошены на верную гибель. Это всегда отзывалось в душе маршала глубокой болью. Сухие, строгие приказы, лишённые человечности… «Ни шагу назад, за нами Москва! Держаться до последнего бойца!» – доносилось до него из прошлого. Чёрное от гари небо давно пропахло порохом, потом и кровью. Все куда-то бегут, кричат. С безумными от страха глазами бойцы бросают автоматы, патроны к которым давно кончились. Известие о том, что поддержки не будет, облетело всех за считанные часы. До Георгия Жукова, оглушённого взрывом, с опозданием доходит, что солдаты бегут с поля боя, несмотря на письменный приказ расстреливать отступающих. «Неужели струсили, неужели предали родину?» – подумал тогда, летом 1944 года Георгий Жуков, стиснув зубы. Он заставил пулемётчиков стрелять по отходящим дивизиям. Сначала для острастки, не прицельно, а потом и прямо в спины обезумевших бойцов. Ценой совершенно ненужных, лишних потерь ему удалось сдержать отступление необученных солдат, которых отправили на передовую. Он знал, что без должной выучки они пропадут, но времени для обучения не было, к тому же, за ним незримо наблюдал сам Сталин.

Теперь он, познавший горечь опалы, раскаивался в прошлых ошибках. Они-то и вели его в Троице-Сергиеву лавру.

Георгий Константинович остановился рядом с молодым цыганом.

– Зачем дёргаешь, как корову? – возмутился маршал. – Коня бояться не стоит. Он – твой первый друг.

– А что… – цыган запнулся, признав в мужчине знаменитого полководца. На днях для растопки печи брат принёс ему целую стопку жёлтых слежавшихся от времени газет. На одной из них была фотография Георгия Жукова.

– Что следует сделать, чтобы конь тебя признал? Относиться надо с доверием, а не со страхом.

Жуков потрепал животное за гриву.

Разговорившись с цыганом, Георгий Константинович узнал, что тот с братьями направлялся на свадьбу. Конь, не привыкший к машинам, понёс его в эти дворы.

– А где твои братья?

– Они возле… Свято-Лавра.

– Раз так, то пойдём, – предложил Жуков, – нам с тобой по пути.

Конь покорно потянулся за ними.

По дороге  Георгий Константинович вспомнил лето 1925 года, когда он вместе с товарищами Савельевым и Рыбалко после полевых тактических занятий под Ленинградом возвращался к месту службы в Минск.

– Ехали верхом на лошадях. Решили посоревноваться, проверить себя, да и лошадей, в которых души не чаяли. От Ленинграда до Минска – почти 1000 километров. Мы мчали, не разбирая дорог. Горячий ветер дул в лицо, неся мелкую пыль. Приходилось терпеть жажду и зной. Но случилась беда: в дороге кобыла захромала, но я не отстал от товарищей – залил воском трещину в копыте и тщательно забинтовал. На окраине Минска нас встретил комиссар Григорий Михайлович Штерн. Он распорядился, чтобы мы последние два километра проскакали полевым галопом, дабы доказать горожанам, что участники пробега в хорошей форме. Так вот, с криками, пригнувшись и пришпоривая животину, галопом подскакали к трибуне, где бодро отчитались перед начальником гарнизона и председателем горсовета об успешном завершении пробега. Всего мы затратили на него семь суток – это, братец, мировой рекорд по дальности и скорости для групповых поездочек.

Маршал тепло попрощался с попутчиком и пожелал ему хорошенько погулять на цыганской свадьбе.

У высоких кованных ворот монастыря стояли прихожане. «Хорошо, если меня тут никто не признает» – подумал Жуков, поднимая воротник пальто.

Пройдя внутрь, он некоторое время привыкал к полумраку, в котором шла служба. Священник произносил похвалы Всевышнему. Мужики, женщины с детьми – все крестились, кланялись, даже опускались на колени. По храму расплывался аромат благовоний. Жуков перекрестился перед иконой Георгия-Победоносца. У алтаря, с трудом подбирая нужные слова, он попросил Бога помочь ему, вселиться, если нужно в его тело и очистить грехи, что накопились в душе.

Теперь, когда стали пересчитывать погибших, выяснилось, что в донесениях о потерях, где разрешалось представлять только общее число павших воинов, не разделяя их на убитых, раненых и пропавших без вести, цифры занижались в несколько раз. Таким образом, на «мёртвые души» можно было исправно получать продовольственные пайки и распределять их среди живых. Таким образом, реальное число погибших в Великой Отечественной войне едва ли удастся когда-нибудь выяснить. Пройдут десятилетия, прежде чем раскроют секретные архивы, в которых появится более–менее окончательная цифра.

Но Георгию Константиновичу было не до цифр. Он вспоминал лица павших бойцов, политработников, командиров. И всё гадал – могли бы они выжить, если бы он не старался направлять все силы на хорошо подготовленные войска противника. Ещё до начала войны намечалась парадоксальная ситуация: чем больше Красная Армия готовилась к войне, тем менее боеспособной она становилась. Количество танков, самолётов и машин постоянно росло, а обеспечение их опытными экипажами отставало. Верховный Главнокомандующий постоянно торопил командиров, бросая необученных бойцов на защиту великой державы. Кроме того, увеличивался дефицит горючего, что также не позволяло должным образом готовить лётчиков и танкистов. Жуков вместе с другими маршалами, такими как Тимошенко и Рокоссовский, не желали переломить эту крайне опасную тенденцию. И во что это вылилось? В миллионы загубленных жизней…

Когда ещё только-только утихли последние выстрелы и перестали взрываться неразорвавшиеся мины, повеяло долгожданной Победой. На зданиях Берлина зареяли красные флаги. Сначала даже не верилось, что война кончилась. Тревожное ощущение подстерегающей опасности, готовность к бою и привычка во всём отказывать некоторое время, как электрический заряд, пульсировали в подсознании. Затем пришло успокоение и вместе с ним радость – безграничная, лёгкая, светлая…

Берлин был переполнен останками людей и животных. Требовалось спасти уцелевших жителей из каменных джунглей. Голодные, обессилившие женщины, дети и похожие на трупы старики лежали в развалинах и подвалах.

Возле маршала остановился отец Константин, склонив голову, он некоторое время прислушивался к маршалу, сосредоточенно называвшему фамилии, имена, звания…

– Ангелов творче…. Иисусе Христе… Господи, спаси и сохрани их грешные души, – закончил с волнением Жуков, осеняя себя крестом. Когда он прикоснулся губами к иконе, к нему обратился священник. Он отвёл его в сторону, в дальний угол церкви и спросил:

– Слышал ваши чистосердечные воззвания к Господу, наблюдал за поклонами и тем, как вы креститесь.

Взгляд святого отца стал суровым и пронзительным.

– Скажите, вы верите в Бога?

Георгий Жуков, как и большинство профессиональных военных, не раз смотревших в лицо смерти, не особенно верил в Него, но в Судьбу, или в Высший разум веровал основательно. В глубине души он чувствовал что-то светлое, разумное и справедливое. Это толкало его на добрые поступки, вселяло уверенность и выручало в трудных жизненных ситуациях. Это чувство он не мог выразить словами, потому что вера в Бога была в поношении, под запретом, и ему, прославленному военачальнику, коммунисту, требовалось соблюдать максимальную осторожность.

Тем не менее, Жуков, ничуть не смущаясь, ответил:

–  Я верю во Всемогущую силу, в высший разум, сотворивший красоту и гармонию природы, и преклоняюсь перед этим. Мне трудно говорить о настоящем, особенно после стольких лет безбожия… Но я крещён. Учился в церковно-приходской школе, где преподавался закон Божий. Посещал службы храма Христа Спасителя и радовался великолепному пению церковного хора.

– Слушая вас, я убедился, что душа у вас христианская. Чувствуется порядочность, человечность и чистота жизни. Промысел Божий для вас – быть спасителем России в тяжелую годину испытаний. А то, что вы признаёте и есть Бог, понимаете? Недаром вас, Георгий Константинович, все русские люди любят как своего национального героя и ставят в один ряд с такими прославленными полководцами, как Суворов и Кутузов.

Жуков немного подумав, попросил отца Константина совершить панихиду по погибшим воинам, раскаялся в грехах перед священником и, пав на колени, принял от него благословение.

Выходя из храма, Георгий Константинович столкнулся с мужчиной в сером плаще. Незнакомец, озираясь, посторонился, немного постоял у икон и уверенным шагом приблизился к отцу Константину. Махнув перед священником удостоверением, незнакомец вкрадчиво спросил:

– Кто это был? Это важно… С вами беседовал Георгий Константинович Жуков?

Священник привычно перекрестил незнакомца и ответил:

– Какая разница? Мы все сыны Божии.

Поделиться:


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *