7 мая — день рождения Бориса Абрамовича Слуцкого, поэта-фронтовика, который изменил саму интонацию русской поэзии второй половины XX века. Он родился в 1919 году в Славянске Харьковской губернии, вырос в Харькове, в рабочем районе с «трудной и скудной» жизнью, как вспоминал сам. Его отец был служащим, мать — преподавательницей музыки. В 1937 году он поступил в Московский юридический институт, а через два года — в Литературный институт имени Горького, в семинар Ильи Сельвинского. Его круг — Павел Коган, Давид Самойлов, Сергей Наровчатов, Николай Глазков. Первые стихи Слуцкого были опубликованы в марте 1941 года в журнале «Октябрь». И через несколько месяцев началась война.
Слуцкий прошёл Западный, Юго-Западный, Степной и 3-й Украинский фронты. Был тяжело ранен, контужен, дослужился до майора. О войне он позже говорил коротко:
«На войне я почти не писал по самой простой и уважительной причине — был занят войной».
Во время войны он написал лишь одно стихотворение, которое сам считал важным, — «Кёльнская яма». Его основой стал рассказ бывшего пленного о лагере под Кёльном:
Нас было семьдесят тысяч пленных
В большом овраге с крутыми краями.
Лежим
безмолвно и дерзновенно,
Мрём с голодухи
в Кёльнской яме.
Над краем оврага утоптана площадь –
До самого края спускается криво.
Раз в день
на площадь
выводят лошадь,
Живую
сталкивают с обрыва.
Это стихотворение долго не могло быть опубликовано. В 1948 году Илья Эренбург включил его фрагменты в роман «Буря», не называя автора. Позже Эренбург писал, что это «образец анонимного солдатского творчества». Слуцкий не обиделся. Наоборот — увидел в этом знак, что его стихи всё-таки могут дойти до читателя.
После войны Слуцкий оказался практически инвалидом: госпитали, две трепанации черепа, постоянные головные боли. Он был комиссован как инвалид II группы. Одиннадцать лет снимал комнаты, писал радиокомпозиции для детей, переводил стихи, зарабатывал случайными литературными подработками.
Позже он вспоминал:
«Путем полного напряжения я за месяц сочинил четыре стихотворных строки, рифмованных».
Так что поэзия буквально вернула его к жизни.
Слуцкий долго оставался «непечатающимся поэтом». Его стихи знали по рукописям, переписывали от руки, читали в литературных кругах. Первая книга «Память» вышла только в 1957 году.
Именно Слуцкий одним из первых ввёл в русскую поэзию язык улицы, фронта, канцелярии, бытового разговора. Иосиф Бродский говорил о нём:
«Именно Слуцкий едва ли не в одиночку изменил звучание послевоенной русской поэзии».
А Илья Эренбург писал:
«Он не боится ни прозаизмов, ни грубости, ни чередования пафоса и иронии, ни резких перебоев ритма».
Его знаменитое стихотворение «Физики и лирики» мгновенно стало формулой эпохи:
Что-то физики в почёте.
Что-то лирики в загоне.
Дело не в сухом расчёте,
Дело в мировом законе.
Значит, что-то не раскрыли
Мы, что следовало нам бы!
Значит, слабенькие крылья —
Наши сладенькие ямбы,
И в пегасовом полете
Не взлетают наши кони…
То-то физики в почёте,
То-то лирики в загоне.
Но, пожалуй, самым известным и самым пронзительным стихотворением Слуцкого для многих остаются «Лошади в океане»:
Кони шли на дно и ржали, ржали,
Все на дно покуда не пошли.
Вот и всё. А всё-таки мне жаль их –
Рыжих, не увидевших земли.
В 1977 году умерла его жена Татьяна Дашевская. За три месяца Слуцкий написал около двухсот стихотворений — и после этого почти замолчал до конца жизни.
При жизни была опубликована лишь часть его наследия. Уже после смерти Юрий Болдырев издал огромный массив неизданных стихов. А в 2017 году были обнаружены ещё около трёхсот неизвестных текстов.
Евгений Рейн называл Слуцкого «самым крупным поэтом позднего советизма» и говорил:
«Никто так не написал о войне:
“Вниз головой по гулкой мостовой, вслед за собой война меня тащила…”»
Сегодня Борис Слуцкий остаётся поэтом, которого невозможно читать поверхностно. Его стихи требуют медленного чтения, почти вслушивания. Потому что за внешней жёсткостью и угловатостью у него всегда стояли личный опыт, память и очень высокая внутренняя честность.
БОРИС СЛУЦКИЙ
МОИ ТОВАРИЩИ
Сгорели в танках мои товарищи —
До пепла, до золы, дотла.
Трава, полмира покрывающая,
Из них, конечно, произросла.
Мои товарищи на минах
подорвались
взлетели ввысь,
И много звёзд, далёких, мирных,
Из них,
моих друзей,
зажглись.
Они сияют, словно праздники,
Показывают их в кино,
И однокурсники и одноклассники
Стихами стали уже давно.
СОВЕТСКАЯ СТАРИНА
Советская старина. Беспризорники. Общество «Друг детей».
Общество эсперантистов. Всякие прочие общества.
Затеиванье затейников и затейливейших затей.
Всё мчится и всё клубится. И ничего не топчется.
Античность нашей истории. Осоавиахим.
Пожар мировой революции,
Горящий в отсвете алом.
Всё это, возможно, было скудным или сухим.
Всё это, несомненно, было тогда небывалым.
Мы были опытным полем. Мы росли, как могли.
Старались. Не подводили Мичуриных социальных.
А те, кто не собирались высовываться из земли,
Те шли по линии органов, особых и специальных.
Всё это Древней Греции уже гораздо древней
И в духе Древнего Рима векам подаёт примеры.
Античность нашей истории! А я — пионером в ней.
Мы все были пионеры.
* * *
Слишком юный для лагеря,
Слишком старый для счастья:
Восемнадцать мне было в тридцать седьмом.
Этот тридцать седьмой вспоминаю всё чаще.
Я серьёзные книги читал про Конвент.
Якобинцы и всяческие жирондисты
Помогали нащупывать верный ответ.
Сладок запах истории — тёплый, густой,
Дымный запах, настойчивый запах, кровавый,
Но весёлый и бравый, как солдатский постой.
Мне казалось, касалось совсем не меня
То, что рядом со мною происходило,
То, что год этот к памяти так пригвоздило.
Я конспекты писал, в общежитии жил.
Я в трамваях теснился, в столовых питался.
Я не сгинул тогда, почему-то остался.
Поздно ночью без стука вошли и в глаза
Потайным фонарем всем студентам светили,
Всем светили и после соседа схватили.
А назавтра опять я конспекты писал,
Винегрет покупал, киселём запивал
И домой возвращался в набитом трамвае,
И серьёзные книги читал про Конвент,
И в газетах отыскивал скрытые смыслы,
Постепенно нащупывал верный ответ.
ПРОЗАИКИ
Артёму Весёлому,
Исааку Бабелю,
Ивану Катаеву,
Александру Лебеденко
Когда русская проза пошла в лагеря —
В землекопы,
А кто половчей — в лекаря,
В дровосеки, а кто потолковей — в актёры,
В парикмахеры
Или в шофёры, —
Вы немедля забыли своё ремесло:
Прозой разве утешишься в горе?
Словно утлые щепки,
Вас влекло и несло,
Вас качало поэзии море.
По утрам, до поверки, смирны и тихи,
Вы на нарах слагали стихи.
От бескормиц, как палки, тощи и сухи,
Вы на марше творили стихи.
Из любой чепухи
Вы лепили стихи.
Весь барак, как дурак, бормотал, подбирал
Рифму к рифме и строчку к строке.
То начальство стихом до костей пробирал,
То стремился излиться в тоске.
Ямб рождался из мерного боя лопат,
Словно уголь он в шахтах копался,
Точно так же на фронте из шага солдат
Он рождался и в строфы слагался.
А хорей вам за пайку заказывал вор,
Чтобы песня была потягучей,
Чтобы длинной была, как ночной разговор,
Как Печора и Лена — текучей.
А поэты вам в этом помочь не могли,
Потому что поэты до шахт не дошли.
СТАТЬЯ 193 УК (воинские преступления)
Спокойней со спокойными, но всё же —
Бывало, ждёшь и жаждешь гневной дрожи,
Сопротивленья матерьяла ждёшь.
Я много дел расследовал, но мало
Встречал сопротивленья матерьяла,
Позиции не помню ни на грош.
Оспаривались факты, но идеи
Одни и те же, видимо, владели
Как мною, так и теми, кто сидел
За столом, но по другую сторону,
Называл автобус чёрным вороном,
Признаваться в фактах не хотел.
Они сидели, а потом стояли
И падали, но не провозглашали
Свое «Ура!», особое «Ура!».
Я помню их «Ура!» — истошно-выспреннее,
Тоскливое, несчастное, но искреннее.
Так все кричат, когда придёт пора.
А если немцы очень допекали,
Мы смертников условно отпускали —
Гранату в руки и — на фронт! вперёд!
И санитарные автомобили
Нас вместе в медсанбаты отвозили,
И в общей,
В братской,
Во сырой могиле
Нас хоронил
Один и тот же
Взвод.
КЛЮЧ
У меня была комната с отдельным ходом.
Я был холост и жил один.
Всякий раз, как была охота,
в эту комнату знакомых водил.
Мои товарищи жили с тёщами
И с жёнами, похожими на этих тёщ, —
То слишком толстыми,
То слишком тощими,
Серыми и однообразными,
как дождь.
С каждым годом старея на год,
Рожая то сыновей им, то дочерей,
Жёны становились символами тягот,
Статуями нехваток и очередей.
Мои товарищи любили жён.
Они вопрошали всё чаще и чаще:
— Чего ты не женишься? Эх ты, пижон!
Что ты понимаешь в семейном счастье?
Мои товарищи не любили жён.
Им нравились девушки с молодыми руками,
С глазами,
в которые,
погружён,
Падаешь,
падаешь,
словно камень.
А я был брезглив (вы, конечно, помните),
Но глупых вопросов не задавал.
Я просто давал им ключ от комнаты.
Они просили, а я — давал.
* * *
Черта под чертою. Пропала оседлость:
Шальное богатство, весёлая бедность.
Пропало. Откочевало туда,
Где призрачно счастье, фантомна беда.
Селёдочка — слава и гордость стола,
Селёдочка в Лету давно уплыла.
Он вылетел в трубы освенцимских топок,
Мир скатерти белой в субботу и стопок.
Он — чёрный. Он — жирный. Он — сладостный дым.
А я его помню ещё молодым.
А я его помню в обновах, шелках,
Шуршащих, хрустящих, шумящих, как буря,
И в будни, когда он сидел в дураках,
Стянув пояса или брови нахмуря.
Селёдочка — слава и гордость стола,
Селёдочка в Лету давно уплыла.
Планета! Хорошая или плохая,
Не знаю. Её не хвалю и не хаю.
Я знаю не много. Я знаю одно:
Планета сгорела до пепла давно.
Сгорели меламеды в драных пальто.
Их нечто оборотилось в ничто.
Сгорели партийцы, сгорели путейцы,
Пропойцы, паршивцы, десница и шуйца,
Сгорели, утопли в потоках Летейских,
Исчезли, как семьи Мстиславских и Шуйских.
Селёдочка — слава и гордость стола,
Селёдочка в Лету давно уплыла.
КУЛЬЧИЦКИЕ – ОТЕЦ И СЫН
В те годы было
слишком мало праздников,
И всех проказников и безобразников
Сажали на неделю под арест, —
Чтоб не мешали Октябрю и Маю.
Я соболезную, но понимаю:
Они несли не слишком тяжкий крест.
Офицерьё, хулиганьё,
Империи осколки и рваньё,
Все социально чуждые и часть
(Далёкая)
социально близких,
Означенная в утверждённых списках,
Без разговоров отправлялась в часть.
Кульчицкий-сын
по праздникам шагал
В колоннах пионеров. Присягал
На верность существующему строю.
Отец Кульчицкого — наоборот: сидел
В тюряге, и угрюмел, и седел, —
Супец — на первое, похлёбка — на второе.
В четвёртый мая день (примерно) и
Девятый — ноября
в кругу семьи
Кульчицкие обычно собирались.
Какой шёл между ними разговор?
Тогда не знал, не знаю до сих пор,
О чём в семье Кульчицких препирались.
Отец Кульчицкого был грустен, сед,
В какой-то ветхий казакин одет.
Кавалериста, ротмистра, гвардейца,
Защитника дуэлей, шпор певца
Не мог я разглядеть в чертах отца,
Как ни пытался вдуматься, вглядеться.
Кульчицкий Михаил был крепко сбит,
И странная среда, угрюмый быт
Не вытравила в нём, как ни травила,
Азарт, комсомолятину его,
По сути не задела ничего,
Ни капельки не охладила пыла.
Наверно, яма велика войны!
Ведь уместились в ней отцы, сыны,
Осталось также место внукам, дедам.
Способствуя отечества победам,
Отец — в гестапо и на фронте — сын
Погибли. Больше не было мужчин
В семье Кульчицких… Видно, велика
Россия, потому что на века
Раскинулась.
И кто её охватит?
Да, каждому,
покуда он живой,
Хватает русских звёзд над головой,
И места
мёртвому
в земле российской хватит.
СУДЬБА ДЕТСКИХ ВОЗДУШНЫХ ШАРОВ
Если срываются с ниток шары,
То ли
От дикой июльской жары,
То ли
От качества ниток плохого,
То ли
От
вдаль устремленья лихого, —
Все они в тучах не пропадут,
Даже когда в облаках пропадают,
Лопнуть — не лопнут,
Не вовсе растают.
Все они
К лётчикам мёртвым придут.
Лётчикам наших воздушных флотов,
Испепелённым,
Сожжённым,
Спалённым,
Детские шарики вместо цветов.
Там, в небесах, собирается пленум,
Форум,
Симпозиум
Разных цветов.
Разных раскрасок и разных сортов.
Там получают летнабы шары,
И бортрадисты,
И бортмеханики:
Все, кто разбился,
Все, кто без паники
Переселился в иные миры.
Все получают по детскому шару,
С ниткой
Оборванною
При нём:
Все, кто не вышел тогда из пожара,
Все, кто ушёл,
Полыхая огнём.
* * *
Теперь Освенцим часто снится мне:
Дорога между станцией и лагерем.
Иду, бреду с толпою бедным Лазарем,
А чемодан колотит по спине.
Наверно, что-то я подозревал
И взял удобный, лёгкий чемоданчик.
Я шёл с толпою налегке, как дачник.
Шёл и окрестности обозревал.
А люди чемоданы и узлы
Несли с собой,
и кофры, и баулы,
Высокие, как горные аулы.
Им были те баулы тяжелы.
Дорога через сон куда длинней,
Чем наяву, и тягостней и длительней.
Как будто не идёшь — плывёшь по ней,
И каждый взмах всё тише и медлительней.
Иду как все: спеша и не спеша,
И не стучит застынувшее сердце.
Давным-давно замёрзшая душа
На том шоссе не сможет отогреться.
Нехитрая промышленность дымит
Навстречу нам
поганым сладким дымом
И медленным полётом
лебединым
Остатки душ поганый дым томит.