Человек, не нуждающийся в особом представлении. Поэт революции. Классик советской и мировой литературы. Все мы проходили его стихи в школе, а первое знакомство, происходило обычно в детстве, во всяком случае, у людей поколений, рождённых в СССР. Родился в селе Багдади Кутаисской губернии Российской империи, в обедневшей дворянской семье. Его отец служил лесничим. В возрасте 12 лет под влиянием старшей сестры увлёкся революционными идеями и даже принимал участие в революционных событиях 1905 года. Вот что он сам писал об этом: «Стихи и революция как-то объединились в голове… В чёрном анархисты, в красном эсеры, в синем эсдеки, в остальных цветах федералисты. Это было красиво и весело. Новые люди, новые слова, новые идеи».

В 1906 году умер отец, и семья Маяковских переехала в Москву. В 1908 году пятнадцатилетний юнец вступил в РСДРП и трижды арестовывался, по делу о подпольной типографии, по подозрению в связи с группой анархистов-экспроприаторов и по подозрению в пособничестве побегу женщин-политкаторжанок из Новинской тюрьмы.
Провёл в заключение около 11 месяцев, причём 6 из них в одиночке. Был освобождён в 1910 году и тут же вышел из партии, так что в дальнейшем никаких льгот, положенных членам партии с дореволюционным стажем, не имел. По его собственным словам: «Я прервал партийную работу. Я сел учиться»

Маяковский поступает в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, единственное учебное заведение для поступления, в которое не требовалась справка о благонадежности.

В училище он познакомился и близко сдружился с Давидом Бурлюком, который ввёл его в круг своих приятелей, поэтов – футуристов.

В 1912 году увидел свет первый сборник футуристов «Пощёчина общественному вкусу», в который вошло и первое официально изданное стихотворение Маяковского «Ночь».
30 ноября того же года Маяковский впервые выступил со своими стихами перед публикой. Произошло это в знаменитом литературно-артистическом кабаре «Подвал Бродячей собаки» располагавшегося на Михайловской площади в Санкт-Петербурге

Летом 1915 года в Москве произошло судьбоносное знакомство Маяковского с семейной четой Лили и Осипа Брик.

Та встреча была мимолётной, Осип и Лиля, постоянно проживавшие в Петрограде, были в Москве по делам и заехали проведать её родителей.
Однако уже через месяц Маяковский появился в Петрограде и в литературном салоне Лили прочёл свою поэму «Облако в штанах». Это был его первый триумф. Все присутствующие поняли, что находятся в комнате в момент рождения новой звезды на поэтическом небосводе. А Маяковский понял, что встретил свою Любовь, свою Музу.

Очень много написано про корысть Бриков по отношению к поэту, но это не совсем так: именно с их помощью он стал богатым и знаменитым. «Облако…» не брался печать ни один издатель, Осип оплатил первый тираж полностью из своих средств. Лиля писала статьи в газеты о пропаганде творчества футуристов. Если выражаться современным языком, она способствовала его раскрутке. Много она сделала и для «воспитания», если можно так выразиться, поэта.

По настоянию Лили, Маяковский избавился от ярких эпатирующих одежд — в его гардеробе появились костюмы, пальто и трость.

К моменту переезда Бриков в Москву у Маяковского случились проблемы с жильём: его выселили из комнаты в коммунальной квартире, он судился, но проиграл. В дальнейшем было принято решение жить вместе, у супругов была большая жилплощадь и большие возможности. Даже когда Владимир ссорился с Лилей и выезжал из их общей квартиры, он продолжал тесно общаться с Осипом.

Неизвестно, чего там больше, – дружбы или взаимовыгодного сотрудничества. Но как бы там ни было, Брик сыграл огромную роль в литературной карьере Маяковского.
Он был умён, блестяще образован, имел огромное количество нужных связей и знакомств. Будучи юрисконсультом в ЧК, он безошибочно знал конъектуру и часто лично правил стихи Маяковского.
Именно Осип Брик сделал Маяковского главным поэтом революции в то время, когда многие из его собратьев по перу считались в лучшем случае «попутчиками».

По утверждению Лили Юрьевны, за пять лет до смерти Маяковского из их отношений с поэтом была исключена интимная составляющая. С определённого момента Осип Максимович в разговорах с их общими друзьями также стал упоминать о том, что «Володе нужен собственный дом».
Но тем не менее они продолжали жить под одной крышей. Из своих зарубежных поездок Маяковский привозил им огромное количество подарков. В частности известно, что в свою последнюю поездку в Париж в 1928 году он направился специально, чтобы купить для Лилички автомобиль.

В феврале 1930 года Лиля Юрьевна и Осип Максимович отправились в поездку по Европе. 14 апреля перед отъездом домой они купили подарки для Владимира Владимировича: сигары, галстуки, бамбуковую трость. В гостинице их ждала телеграмма сообщавшая, что Маяковского больше нет.

Они успели вернуться в Москву 17 апреля 1930 года в день прощания с Маяковским и прямо с Брянского вокзала (ныне Киевский) отправились на улицу Воровского, где в клубе литераторов шла гражданская панихида.

Первоначально тело покончившего с собой трибуна революции, было кремировано в Донском крематории. Можно сказать, что он был одним из первых людей в нашей стране, чьё тело подверглось подобной процедуре. Более 20 лет урна с прахом поэта была выставлена на всеобщее обозрение в специальной застеклённой витрине колумбария. Только в мае 1952 года урна была предана земле на 1-м участке Новодевичьего кладбища. Позже рядом с Маяковским были похоронены мать и две сестры.

Автором выразительного, привлекающего внимание надгробного памятника стал известный советский скульптор, академик АХ СССР Кибальников Александр Павлович (1912–1987).
Так же он является автором памятника Маяковскому на Триумфальной площади в Москве, носившей раньше имя великого поэта Согласно завещанию Маяковского Лиля Брик получила половину всех прав на его творческое наследие. Вторая половина была завещана матери поэта и его сестрам. Во всех официальных документах Лиля Брик фигурировала как официальная жена Маяковского.

Поскольку Маяковского в СССР издавали много, а его пьесы шли во многих советских театрах, можно сказать, что Владимир Владимирович обеспечил своим наследникам безбедную жизнь на 50 лет вперёд (именно столько действуют права после смерти автора).

Несмотря на то, что со дня смерти поэта прошло уже 95 лет, он не забыт, что, конечно, не может не радовать.

ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ

СТИХИ О ЛЮБВИ

ВМЕСТО ПИСЬМА

Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День ещё —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Всё равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят —
он уйдёт,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролёт не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметённый карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?

Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

ПОСЛУШАЙТЕ

Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки

жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянётся —
не перенесёт эту беззвёздную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звёзды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

ВЫ ДУМАЕТЕ, ЭТО БРЕДИТ МАЛЯРИЯ?

Вы думаете, это бредит малярия?

Это было,
было в Одессе.

«Приду в четыре»,— сказала Мария.

Восемь.
Девять.
Десять.

Вот и вечер
в полную жуть
ушёл от окон,
хмурый,
декабрый.

В дряхлую спину хохочут и ржут
канделябры.

Меня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина
стонет,
корчится.
Что может хотеться этакой глыбе?
А глыбе многое хочется!

Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце — холодной железкою.
Ночью хочется звон свой
спрятать в мягкое,
в женское.

И вот,
громадный,
горблюсь в окне,
плавлю лбом стекло окошечное.
Будет любовь или нет?
Какая —
большая или крошечная?
Откуда большая у тела такого:
должно быть, маленький,
смирный любёночек.
Она шарахается автомобильных гудков.
Любит звоночки коночек.

Ещё и ещё,
уткнувшись дождю
лицом в его лицо рябое,
жду,
обрызганный громом городского прибоя.

Полночь, с ножом мечась,
догнала,
зарезала,—
вон его!

Упал двенадцатый час,
как с плахи голова казнённого.

В стёклах дождинки серые
свылись,
гримасу громадили,
как будто воют химеры
Собора Парижской Богоматери.
Проклятая!
Что же, и этого не хватит?
Скоро криком издерётся рот.

Слышу:
тихо,
как больной с кровати,
спрыгнул нерв.
И вот,—
сначала прошёлся
едва-едва,
потом забегал,
взволнованный,
чёткий.
Теперь и — он и новые два
мечутся отчаянной чечёткой.

Рухнула штукатурка в нижнем этаже.

Нервы —
большие,
маленькие, —
многие! —
скачут бешеные,
и уже
у нервов подкашиваются ноги!

А ночь по комнате тинится и тинится,—
из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.
Двери вдруг заляскали,
будто у гостиницы
не попадает зуб на зуб.
Вошла ты,
резкая, как «нате!»,
муча перчатки замш,
сказала:
«Знаете —
я выхожу замуж».

Что ж, выходите.
Ничего.
Покреплюсь.
Видите — спокоен как!
Как пульс
покойника.

Помните?
Вы говорили:
«Джек Лондон,
деньги,
любовь,
страсть»,—
а я одно видел:
вы — Джиоконда,
которую надо украсть!

И украли.

Опять влюблённый выйду в игры,
огнём озаряя бровей загиб.
Что же!
И в доме, который выгорел,
иногда живут бездомные бродяги!
Дразните?
«Меньше, чем у нищего копеек,
у вас изумрудов безумий».
Помните!
Погибла Помпея,
когда раздразнили Везувий!

Эй!
Господа!
Любители
святотатств,
преступлений,
боен,—
а самое страшное
видели —
лицо моё,
когда
я
абсолютно спокоен?

И чувствую —
«я»
для меня мало.
Кто-то из меня вырывается упрямо.
Allo!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
Скажите сёстрам, Люде и Оле,—
ему уже некуда деться.
Каждое слово,
даже шутка,
которые изрыгает обгорающим ртом он,
выбрасывается, как голая проститутка
из горящего публичного дома.

Люди нюхают —
запахло жареным!
Нагнали каких-то.
Блестящие!
В касках!
Нельзя сапожища!
Скажите пожарным:
на сердце горящее лезут в ласках.
Я сам.
Глаза наслёзненные бочками выкажу.
Дайте о рёбра опереться.
Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
Рухнули.
Ей выскочишь из сердца!

На лице обгорающем
из трещины губ
обугленный поцелуишко броситься вырос.

Мама!
Петь не могу.
У- церковки сердца занимается клирос!
Обгорелые фигурки слов и чисел
из черепа,
как дети из горящего здания.
Так страх
схватиться за небо
высил
горящие руки «Лузитании».
Трясущимся людям
в квартирное тихо
стоглазое зарево рвётся с пристани.
Крик последний,—
ты хоть
о том, что горю, в столетия выстони!

Поделиться: