БОРИС РЯБУХИН
ЕГО СТИХАМИ ГОВОРИЛО ВРЕМЯ
Стихами поэта Николая Асеева — одного из самых ярких представителей русского авангарда — говорило само время. А потом он был незаслуженно забыт. А ведь он был равным единомышленником и другом Владимира Маяковского, Велимира Хлебникова, Бориса Пастернака. Родился Николай Николаевич Асеев в 1889 году, в городе Льгове Курской тогда губернии, в семье страхового агента. Мать его рано умерла, поэтому воспитывался он в доме деда, заядлого охотника и рыболова, любителя народных песен и сказок. «Мальчонка провинциального городка, не барчук и не пролетарий», — так написал о себе Николай Асеев в книге «Моя жизнь», которую называл и «Путь в поэзию». Он окончил Курское реальное училище, поступил было в Коммерческий институт. Но увлёкся в Москве поэзией, перешел вольнослушателем на филологический факультет университета, где увидел В. Брюсова, А. Белого, Ф. Сологуба, Б.Пастернака.
Начал печататься в 1909 г. под псевдонимом «Малка-иволга». Через год стал одним из руководителей издательства «Лирика», вошёл в группу «Центрифуга». Но оставался «лириком по складу своей души, по самой строчечной сути». В 1913 г. «вступил» в футуристы. Потом оказался в группе ЛЕФ (Левый фронт), пытаясь уйти от традиционности в поэзии.
«Товарищ Солнце!
Высуши свою влагу,
Чьей луже душа жадна.
Виват огромному красному флагу,
Которым небо машет нам!»
Разве не слышатся похожие стихи Маяковского?
«Светить — и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой и солнца».
Первую книгу издал в 1914 г. «Ночная флейта», и в ней сказалось влияние поэзии Маяковского. Увлёкся произведениями Хлебникова, древнеславянским фольклором («Слово о полку Игореве» стало любимым на всю жизнь). Это отразилось в его сборниках «Зор» (1914), «Леторей» (1915), «Оксана» (1916). Всё перепробовал Асеев: эгофутуризм, кубофутуризм, футуризм, группы «Мезонин поэзии» и «Центрифуга». В каждом направлении — свои лидеры
Асеев понимал, что Велимир Хлебников действительно «владел миром» и повелевал временем. «От него пахнет святостью», — говорил о Хлебникове Вячеслав Иванов. До сих пор русский авангард собирает ежегодно славистов разных стран на «Хлебниковские чтения».
Но вот Хлебников основал «Союз 317-ти». Это число (317=365+48) стало числом Председателей земного шара. Его декларацию «Труба марсиан» подписали: Виктор (Велимир) Хлебников, Мария Синякова, Божидар, Григорий Петников, Николай Асеев.
Однако выученик символистов Асеев увлекался и переводами европейских писателей — Маллармэ, Верлена, Вьеле-Гриффена, благоговел перед Гофманом и Оскаром Уальдом, и, конечно, перед Гейне.
В 1915 году Асеев призван был на военную службу и попал на Австрийский фронт. Там затеял постановку сказки Л. Толстого о трёх братьях, за что был посажен под арест. В сентябре 1917 г. он избран в полковой Совет солдатских депутатов и вместе с эшелоном раненых сибиряков отправлен в Иркутск. Во время гражданской войны оказался на Дальнем Востоке. Вошёл в группу «Творчество». Этот журнал стал культурным центром Дальнего Востока.
В этот период издана революционная хрестоматия футуристов «Ржаное слово». В неё вошли произведения Н. Асеева, Д. Бурлюка, В. Каменского, Б. Кушнера, В. Маяковского и В. Хлебникова. Вступительная статья «Эту книгу должен прочесть каждый!» — В. Маяковского. Предисловие — А.В. Луначарского: «Книга написана футуристами. Разно к ним относятся, и многое можно о них сказать критического. Но они — молоды, а молодость революционна. Неудивительно поэтому, что от их задорного, яркого, хотя подчас и причудливого искусства — веет родным нам воздухом мужества, удали и шири».
Во Владивостоке Асеев прожил пять лет. Он так успешно творил в литературной группе ЛЕФ, что его до сих пор считают поэтом-дальневосточником.
Из Владивостока Асеев в 1920 г. вызван телеграммой А.В. Луначарского в Москву. Во время белогвардейского переворота его сборник «Бомба» (1921) сожгли, а типографию разгромили. Асеев восславил в ней бурную стихийную силу Стеньки Разина. Маяковский сообщил Асееву: «Бомбой взорван с удовольствием».
В Москве Асеев попал в объятья Маяковского, выпустил в соавторстве с ним шесть книжек агитационных стихов. Асеева стали называть тенью Маяковского, припоминая его слова: «…есть у нас ещё Асеев Колька, этот может, хватка у него моя».
Но Асеев уже обрёл свой голос, выбрал свой путь. Илья Сельвинский признал: Асеев прежде всего, личность, у которой нет двойника. Но в душе Асеева ещё шла борьба за свою неповторимость: «Я был тогда между молотом и наковальней» («Моя жизнь»).
Он признался Ю.Н. Тынянову: «Мне надоело благополучие у Маяковского. Я решил писать неблагополучные стихи». Это касалось поэмы «Лирическое отступление» (1924). Поэма вызвала бурные дискуссии. К мещанскому уклону в жизни в поэме относится драматический образ «рыжего времени».
Ассев издает подряд девять книг стихов «Стальной соловей», «Совет ветров», «Избрань», «Изморозь»…
В книге «Совет ветров», вместо волжской удали Стеньки Разина, поэт пытается вторить «стонам стали». В стихотворении «Стальной соловей», живого соловья свели «к точным формулам». Манифестом провозглашена лирика «машинизма». Прочитав сборник, Луначарский пришёл к выводу, что Асеев Маяковского уже перерос. Но возмутила его «гнуснейшая пропаганда» машинной мертвечины.
А после этого вообще разразился скандал из-за подхваченной многомиллионной аудиторией песни на слова Асеева «Марш Будённого» (музыка А.А.Давиденко).
Луначарский опубликовал в «Правде» в 1923 г. открытое письмо тов. Асееву «Как нехорошо выходит!»
«Тов. Будённый Вас не понял, а тов. Сосновский подверг Вас самому строгому и, главное, в значительной мере совершенно справедливому экзамену с постановкой вам отметки — единица».
Затравили стального соловья. И Асееву пришлось его оживить.
Но литкритика набросилась на Асеева. Семён Родов писал в статье «А король-то гол»: «прав всё-таки Каменский, что поэт-футурист по существу только жонглёр». А Г. Лелевич утверждал: «Трагедия Асеева — трагедия литературного попутчика, искренне рвущегося к революции, но отягощённого богемно-футуристическим прошлым». А Борис Пастернак стал уговаривать Асеева уйти из ЛЕФа — и дружба дала трещину: «Отчего эта вечная натянутость между мной и Колей? — сокрушался Пастернак. — Он ведь так много сделал для меня, что, может быть, даже меня сделал…».
Маяковскому доставалось больше, но его забота об Асееве продолжалась до конца жизни. Благодаря нему было издано много книг Асеева, который мечтал хоть чем-то отблагодарить благодетеля. Но вдруг Маяковского не стало. Асеев долго не мог оправиться от этой потери. Вдруг Сталин в декабре 1935 г. заявил: «Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи. Безразличие к его памяти и произведениям преступление». Тут же Асеев публично заявил о создании романа в стихах «Маяковский начинается». Поэма стала лучшим творением Асеева и главным событием в поэтическом мире страны. 15 марта 1941 г. автору была присуждена Сталинская премия за выдающееся литературное произведение. В поэме появление Маяковского в жизни страны и планеты нарисовано романтически восторженно:
«Он шёл по бульвару,
худой
и плечистый,
возникший откуда-то сразу,
извне,
высокий, как знамя,
взметённое
в чистой
июньской
несношенной голубизне».
Надо же, и после смерти Маяковский позаботился об Асееве.
В день рождения обычно говорят о главных достоинствах человека. Но очень важно снять с классика несправедливые наветы. Как он остался вообще жив, когда на его глазах погибли друзья. 1922 г. — скончался в скитаниях в новгородской деревне Санталово Велимир Хлебников. 1925 г. — повесился Сергей Есенин. Асеев написал «Плач по Есенину». 1930 г. — застрелился Владимир Маяковский. Асеев написал поэму «Маяковский начинается». Асеев остался последним из гвардии русского авангарда.
Власть то приближала Асеева, то отталкивала.
Вот факты из «Спецсообщения секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР «О ходе Всесоюзного съезда советских писателей» 31.08.1934 г.: «В кругах, близких к руководству, выражают уверенность, что на происходившем сегодня совещании у В.М. Молотова найдут модус для дальнейшей совместной работы Горького с бывшими членами президиума Оргкомитета Юдиным и Ставским, Панфёровым и др. в будущем правлении Союза советских писателей.
Поэт Николай Асеев получил адресованное через президиум съезда письмо от брата административно ссыльного поэта Николая Клюева — Петра Клюева. Судя по содержанию письма, Асеев не единственный адресат».
Обратили внимание, кого просили о помощи? Асеева.
А вот уже во время Великой Отечественной войны секретные сведения из «Информации наркома государственной безопасности СССР В.Н. Меркулова секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Жданову о политических настроениях и высказываниях писателей» 31.10.1944. По поступившим в НКГБ СССР агентурным сведениям, общественное обсуждение и критика политически вредных произведений писателей Сельвинского, Асеева, Зощенко, Довженко, Чуковского и Федина вызвали резкую, в основном враждебную, реакцию со стороны указанных лиц и широкие отклики в литературной среде.
Поэт Асеев Н.Н. по поводу своего вызова в ЦК ВКП (б), где его стихи были подвергнуты критике, заявил: «Написанная мною последняя книжка не вышла из печати. Меня по этому поводу вызвали в ЦК, где ругали за то, что я не воспитываю своей книжкой ненависти к врагу. Нашли, что книжка получилась вредной… Я, конечно, соглашался с ними, но сам я считаю, что они не правы. Вступать с ними в борьбу я не видел смысла. Мы должны лет на пять замолчать и научить себя ничем не возмущаться. Всё равно молодёжь с нами…».
Именно к Асееву в эвакуации писателей во время Великой Отечественной войны в Чистополье обратилась за помощью перед смертью Марина Цветаева в августе 1941 г.
Письмо к Асееву: «Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сёстры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь — просто взять его в сыновья — и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю. У меня в сумке 450 р. и если постараться распродать все мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам. Берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына — заслуживает. А меня — простите. Не вынесла. МЦ. Не оставляйте его никогда. Была бы безумно счастлива, если бы жил у вас. Уедете — увезите с собой. Не бросайте!»
К Асееву с этим письмом и приехал сын Цветаевой Мур. В дневнике мальчика написано: «Асеев был совершенно потрясён известием о смерти М.И., сейчас же пошёл вместе со мной в райком партии, где получил разрешение прописать меня на его площадь…» Асеев добился постановления о выезде Георгия Эфрона в Москву по месту жительства. И сопровождал Мура «во всех канцелярских походах». Цветаевой до этого писатели помогали получить разрешение на жительство и на работу в Чистополе. Она решила, что может только мыть посуду в столовой. Через несколько дней после разговора с Асеевым в Чистополе, Марина Цветаева, вернувшись в Елабугу, сутки проработала в столовой посудомойкой, и 31 августа 1941 г. покончила жизнь самоубийством, повесилась…
1 февраля 1963 г. он писал Сосноре: «Пускай молодые тенора поэзии живут временным восторгом восхищённых поклонниц. … Времена Маяковского кончились с ним самим. Но голос его не замолк. «Надеюсь, верую во веки — не придёт ко мне позорное благоразумие!» И не пришло…
Асеев доверял Сосноре, самому «талантливому из живущих», свои открытия: «Никто не обращает внимания на моё открытие: мера стиха есть дыхание, а не метр и ритм. Что раньше и называлось вдохновением…» Доверял свои взгляды на литературную жизнь. В письме Сосноре 22 марта 1961 г. он писал:
«О, как медленно приходящее
Из грядущего в настоящее;
И как трудно уходит в прошлое
Надоевшее, плоское, пошлое!
Это мне опять пришло в голову после прослушивания так называемых ленинградских «поэтов» по радио. … А Вашей книги всё ещё не видно. Однако вот что: ведь не только одни Авраменки пролезли в редакции и печатают сами себя. Не только они живут на счёт талантов, не пользующихся их одобрением. Ведь есть же и другие, как Лихачёв, сами талантливые и друзья талантливых. Так что нечего унывать. Я же сумел выждать, и через двадцать лет напечатана в «Огоньке» книжка со стихами, написанными в 41, 42, 43 годах. И стоит всего 4 копейки. Напечатано 150 000 экземпляров. Вот как».
Такие письма вызывают уважение. Особенно прекрасна однолюбчивость Асеева. Рядом с ним была только одна женщина — «несравненная Оксана», его жена Ксения Михайловна. И у русского поэта была своя Лаура. «Духоня моя милоглазая!» Его письма к жене сравнимы со стихами, хотя написаны прозой. Целый цикл замечательных стихов Асеев посвятил своей жене, с которой прожил более полувека. У неё на руках он и умер в июле 1963 г. Она вспоминала: «В последний день его жизни, когда я пришла в больницу «Высокие горы», Николай Николаевич сел на постели и начал читать стихи. Со стихами уходил он из жизни…».
Николай Асеев опубликовал за свою жизнь более 70 стихотворных сборников. Стал классиком при жизни. К 125-летию со дня рождения Асеева, на улице его имени открыли ему памятник в Курске.
Можно сказать, Асеев — Курский соловей. Но Николай Асеев — классик всей России, мирового масштаба, как Велимир Хлебников. По крайней мере, в истории мировой литературы они всегда рядом.
НИКОЛАЙ АСЕЕВ
ПРОСТЫЕ СТРОКИ
Я не могу без тебя жить!
Мне и в дожди без тебя — сушь,
Мне и в жару без тебя — стыть.
Мне без тебя и Москва — глушь.
Мне без тебя каждый час — с год,
Если бы время мельчить, дробя;
Мне даже синий небесный свод
Кажется каменным без тебя.
Я ничего не хочу знать —
Слабость друзей, силу врагов;
Я ничего не хочу ждать,
Кроме твоих драгоценных шагов.
НАДЕЖДА
Насилье родит насилье,
и ложь умножает ложь;
когда нас берут за горло,
естественно взяться за нож.
Но нож объявлять святыней
и, вглядываясь в лезвиё,
начать находить отныне
лишь в нём отраженье своё, —
Нет, этого я не сумею,
и этого я не смогу:
от ярости онемею,
но в ярости не солгу!
Убийство зовёт убийство,
но нечего утверждать,
что резаться и рубиться —
великая благодать.
У всех, увлечённых боем,
надежда горит в любом:
мы руки от крови отмоем,
и грязь с лица отскребём,
И станем людьми, как прежде,
не в ярости до кости!
И этой одной надежде
на смертный рубеж вести.
О НЁМ
Со сталелитейного стали лететь
крики, кровью окрашенные,
стекало в стекольных, и падали те,
слезой поскользнувшись страшною.
И был соловей, живой соловей,
он бил о таком и об этаком:
о небе, горящем в его голове,
о мыслях, ползущих по веткам.
Он думал: крылом — весь мир обовью,
весна ведь — куда ни кинешься…
Но велено было вдруг соловью
запеть о стальной махинище.
Напрасно он, звёзды опутав, гремел
серебряными канатами, —
махина вставала — прямей и прямей
пред молкнущими пернатыми!
И стало тогда соловью невмочь
от полымем жёгшей одуми:
ему захотелось — в одно ярмо
с гудящими всласть заводами.
Тогда, пополам распилив пилой,
вонзивши в недвижную форму лом,
увидели, кем был в середке живой,
свели его к точным формулам.
И вот: весь мир остальной
глазеет в небесную щёлку,
а наш соловей стальной,
а наш зоревун стальной
уже начинает щёлкать!
Того ж, кто не видит проку в том,
кто смотрит не ветки выше,
таким мы охлынем рокотом,
что он и своих не услышит!
Мир ясного свиста, льни,
мир мощного треска, льни,
звени и бей без умолку!
Он стал соловьём стальным!
Он стал соловьём стальным!..
А чучела — ставьте на полку.
ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ
Что такое счастье? Соучастье
в добрых человеческих делах,
в жарком вздохе разделённой страсти,
в жарком хлебе, собранном в полях.
Да, но разве только в этом счастье?
А для нас, детей своей поры,
овладевших над природой властью,
разве не в полётах сквозь миры?!
Безо всякой платы и доплаты,
солнц толпа, взвивайся и свети,
открывайтесь, звёздные палаты,
простирайтесь, млечные пути!
Отменяя летоисчисленье,
чтобы счастье с горем не смешать,
преодолевая смерть и тленье,
станем вечной свежестью дышать.
Воротясь обратно из зазвездья
и в слезах целуя землю-мать,
мы начнём последние известья
из глубин вселенной принимать.
Вот такое счастье по плечу нам —
мыслью осветить пространства те,
чтобы мир предстал живым и юным,
а не страшным мраком в пустоте.
* * *
Мы пили песни, ели зори
и мясо будущих времен. А вы —
с ненужной хитростью во взоре
сплошные тёмные Семёновы.
Пусть краб — летописец поэм,
пусть ветер — вишнёвый и вешний.
«А я его смачно поем,
пурпурные выломав клешни!»
Привязанные к колесу
влачащихся дней и событий,
чем бить вас больней по лицу,
привыкших ко всякой обиде?
О, если бы ветер Венеции,
в сплошной превратившийся вихрь,
сорвав человечий венец их,
унёс бы и головы их!
О, если б немая кета
(не так же народ этот нем ли?)
с лотков, превратившись в кита,
плечом покачнула бы землю!
Окончатся праздные дни…
И там, где титаны и хаос,
смеясь, ради дальней родни,
прощу и помилую я вас.
Привязанных же к колесу,
прильнувших к легенде о Хаме, —
чем бить вас больней по лицу,
как только не злыми стихами?!
МАРШ БУДЁННОГО
С неба полудённого
жара не подступи,
конная Будённого
раскинулась в степи.
Не сынки у маменек
в помещичьем дому,
выросли мы в пламени,
в пороховом дыму.
И не древней славою
наш выводок богат —
сами литься лавою
учились на врага.
Пусть паны не хвастают
посадкой на скаку, —
смелем рысью частою
их эскадрон в муку.
Будет белым помниться,
как травы шелестят,
когда несётся конница
рабочих и крестьян.
Всё, что мелкой пташкою
вьётся на пути,
перед острой шашкою
в сторону лети.
Не затеваем бой мы,
но, помня Перекоп,
всегда храним обоймы
для белых черепов.
Пусть уздечки звякают
памятью о нём, —
так растопчем всякую
гадину конём.
Никто пути пройдённого
назад не отберёт,
конная Будённого,
армия — вперёд!