В ту субботу Серафима Андреевна шла с работы, из лаборатории по оценке качества воды и пищевых продуктов, на вечернюю службу. Обычный майский вечер, пахнущий пыльным асфальтом и первым цветением. Выдохнув из себя тяжесть рабочих будней, она с лёгкостью на душе шла к храму, туда, где под хоральными сводами жил мир добра и гуманизма, где не надо было оправдываться и доказывать, она шла туда, где ей всегда рады. Золотые купола храма медленно выплывали из-за крыш малоэтажных домов. Они манили её, как манит к себе родник прохладной водой путника, проделавшего долгий и изнуряющий путь. Её радостный и светлый взгляд скользил по лицам людей и фасадам зданий, вздымался к облакам и вновь к земле – к светофорам и потокам людей и машин. И вдруг звучавшая в её душе музыка неожиданно смолкла — у ограды больницы полулежал человек. Лет шестидесяти. Лицо и куртка были в чёрных струпьях засохшей крови. Он не спал — просто смотрел перед собой равнодушно и безучастно. Она подошла к нему.

— Вам помочь? Вы в больницу? — голос прозвучал слишком громко в наступающей тишине вечера.

Он вздрогнул, медленно повернул голову. Его речь была вязкой, как старая смола.

— Был… воды… и хлеба бы мне.

— Как вас звать?

Имя он пробормотал неразборчиво. Серафима Андреевна бросилась в приёмное отделение больницы. На её вопрос охранник даже не оторвал глаз от кроссворда:

— А, этот. Бомжара местный. Иван Ильич. Кровь ему остановили, зелёнкой помазали да вывели вон. Не положено им тут лежать, инфекцию разносить.

— Ну как же так-то! Человек же!

Охранник, не отрываясь от своего занятия, равнодушно пожал плечами.

Серафима Андреевна купила в палатке белый тёплый батон, бутылку воды и принесла человеку, по-прежнему полулежащему у больничной ограды.

Странный он был для бомжа. Одежда под кровавыми пятнами казалась вполне приличной и явно нестарой. На ногах — обрезанные серые валенки, нелепые посреди города и весны. И эти прищепки… Десятки бельевых прищепок, которыми к его свитеру, рукавам, штанинам были прицеплены какие-то тряпочки, обрывки пакетов, трамвайные билеты. Словно он пытался защититься от невидимого урагана и собрать воедино распадающийся мир. Явно человек этот пребывал в расстройстве ума. Задав ему ещё несколько вопросов и убедившись в своём выводе, Серафима Андреевна отправилась в храм на службу, возложив мысленно ответственность за дальнейшую судьбу этого человека на Бога и ответственных лиц, которые без сомнения о нём уже знают и вот-вот заберут его отсюда в дом к заботливой семье или в спецучереждение.

После службы Серафима Андреевна вернулась. Иван Ильич сидел на том же месте. Люди проходили мимо, кто-то оставил у его ног яблоко и кусок пирога. Никто из ответственных лиц не приезжал за ним, но никто и не прогонял старика. Город милостиво позволял ему существовать на своей периферии.

Мысль пойти обратно в больницу, поднять архивы «скорой» и узнать адрес — мелькнула и погасла. Серафиме Андреевне не хватило духу переступить порог этого равнодушного приёмного покоя вновь. Она ещё раз помолилась за человека с расстройством ума и, призвав все силы небесные на помощь обездоленному, отправилась домой. Дома её уже ждали домочадцы – две кошки и аквариумные рыбки, которых пора уже кормить.

В понедельник утром он всё так же сидел около больничного забора. Серафима Андреевна решила, что пора начать искать его близких. Если не она, то кто? Ответственные лица, видимо, уже заняты и за что-то отвечают, а она, как представитель общества, может тоже быть полезной. И, собравшись с духом, пошла в приёмное отделение. Медсестра долго искала историю болезни, а потом протянула мятый лист. Разборчивым было только одно слово, написанное красным маркером поверх диагноза: «Слабоумие». Адрес прибытия — ул. Интернациональная. Имя-отчество уже знали. Иван Ильич. Фамилию он забыл, но в карте и она нашлась — Гостев. На вопрос о доме он то мотал головой, то бормотал что-то невнятное.

В обеденный перерыв Серафима Андреевна поехала в адресный стол, но там красили стены, и компьютеры были выключены. Тогда она отправилась на Интернациональную улицу. У подъездов сидели старушки, гуляли собачники, курили люди со следами тяжёлого быта на лицах. Сразу видно — все сплошь интернационалисты. Одна старушка, услышав сбивчивый рассказ Серафимы Андреевны, уверенно кивнула:

— Знаю такого. Валенки не помню. Одинокий. За квартиру годами не платит, пенсию пропивает, побирается. Вроде сестра где-то есть, но её лет десять как никто здесь не видел.

Вечером, отпросившись пораньше с работы, Серафима Андреевна стояла у закрытых дверей паспортного стола. Опоздала! Время утекало сквозь пальцы вместе с чужой жизнью.

Во вторник утром Иван Ильич стоял на полянке больничного парка и размахивал руками, словно разгоняя стаи невидимых птиц. Серафима Андреевна принесла ему старую кофту бывшего мужа. Спросила снова про дом.

— Есть вроде… — неуверенно протянул он, кутаясь в воротник от утренней прохлады. Она оставила ему еду на ближайшей скамейке и торопливо ушла на работу. Когда возвращалась из лаборатории, он уже сидел на прежнем месте около больничного забора.

В среду его не видели. Никто из тех, кто обычно делился с ним едой, не мог вспомнить, куда он делся.

В четверг, около девяти вечера, идя со службы, Серафима Андреевна заметила сгорбленную фигуру на другой стороне улицы, у автобусной остановки. Он копошился в кустах сирени, что-то собирая с земли. Она посмотрела на него и отвернулась. Решила, что завтра с утра пойдёт в полицию. Завтра обязательно. Сегодняшний вечер можно пережить — утро вечера мудренее.

В пятницу утром она специально вышла раньше и пошла по другой стороне улицы, чтобы проверить клумбу за газетными киосками, где видела Ивана Ильича вчера. У него всегда была склонность возвращаться на одни и те же точки. Часы показывали семь тридцать.

За кустами сирени, среди аккуратно подстриженной травы, он лежал лицом вниз. Его убили. Лицо превратилось в сплошной чёрно-багровый синяк, рубашка была разорвана в клочья. Он был уже холодный, окоченевший. По седому затылку, по раскрытым пустым ладоням ползали черные муравьи. Они деловито исследовали страшную находку, не обращая внимания на тонкую струйку запёкшейся крови у виска.

Серафима Андреевна стояла над ним минут десять, не в силах пошевелиться. В кармане плаща гудел смартфон, а в голове билась одна-единственная, постыдная мысль: «Слава богу, завтра суббота, я просто пойду другой дорогой». Мимо спешили люди. Молодая мать толкала коляску, что-то быстро говоря в телефон. Двое студентов смеялись, передавая друг другу сигарету. Никто даже не сбавил шаг. Для них эта скомканная груда старой одежды под кустом сирени была просто частью утреннего пейзажа — такой же привычной, как утренний мокрый асфальт или газетный киоск.

Подъехала машина Следственного комитета, потом ритуальный фургон с трафаретом городской службы. Санитары небрежно, как мешок с картошкой, погрузили вчерашнего Ивана Ильича Гостева на носилки, накрыли серой клеёнкой. Клеёнка оказалась короткой, из-под неё так и торчали стоптанные серые валенки. Никто из редких зевак даже не перекрестился. Автобусы гудели, люди бежали на работу, перепрыгивая через лужи. К обеду о нём напоминала только примятая трава да раздавленные кем-то белые нарциссы.

В субботу после литургии Серафима Андреевна задержалась в храме. Сидела на последней скамье до тех пор, пока отец Александр не начал тушить свечи перед алтарем. Она рассказала ему всё. Не плакала, но и горечи слов раскаянья не скрывала. В душе было сухо, как в пустыне, и выжжено дотла, как бывает на пепелище вчерашней жизни.

— Шесть дней, батюшка, — сказала она. — Он шесть дней был один. А я искала его сестру, ездила по инстанциям, приносила хлеб… и все эти дни он был приговорён. И я знала об этом, но каждый раз откладывала настоящее действие на завтра. Мне бы исповедаться, отец Андрей. От этого холода внутри.

Он долго молчал, перебирая потёртые чётки. Потом сказал тихо:

— Ты хотела спасти человека чужими руками, раба Божия Иоанна. Охраной, полицией, адресным столом. А Господь поставил тебя. Одну. Чтобы ты поняла: чужих рук здесь нет. Завтра мы поедем с тобой в морг. Нужно опознать его официально, чтобы его не похоронили как невостребованного пса, в безымянной могиле под номером. А потом будем искать эту сестру. Если она жива, она должна узнать правду. Это будет твой хлеб теперь.

Серафима Андреевна и отец Александр нашли сестру Ивана Ильича через неделю. Она жила на окраине города в старой запущенной однушке. Когда Серафима Андреевна назвала фамилию Гостев, та побледнела. Оказалось, Иван Ильич ушёл из дома год назад в одной домашней рубашке, тогда случился приступ у него. Ушёл и пропал. Она писала заявления, обзванивала больницы, но город проглотил его бесследно до той самой майской ночи, когда его подобрала «скорая».

— Валенки… — прошептала она, глядя на принесённую гостями фотографию с места, где лежало тело. — Всю жизнь мёрз, где-то валенки нашёл…

Сестра Ивана Ильича взяла протянутый батюшкой молитвенник дрожащими пальцами.

На отпевание в полуподвальном больничном храме собралось пять человек: Серафима Андреевна с отцом Александром, сестра Ивана Ильича, староста прихода и пожилая санитарка из приёмного отделения, которая узнала его по фотографии. Больше никого не было.

Теперь каждую субботу, идя на службу в храм, Серафима Андреевна сворачивает к той клумбе за киосками. Она приносит туда полевые цветы — простые ромашки или одуванчики, такие же нелепые посреди города, как были нелепы валенки Ивана Ильича. Люди смотрят на неё странно. Пусть. Теперь она знает точно: ад — это не сковородки, ад — это равнодушие. Ад — это когда тебе нужна помощь, а мир проходит мимо тебя, занятый своими важными делами, ад — это «завтра», которое никогда не наступает. И самое страшное в убийстве Ивана Ильича то, что убийцу невозможно посадить в тюрьму. Потому что этот убийца — система? Нет. Этот убийца — каждый из нас, решивший подождать до завтра.

Бездомные люди, которые скитаются вместе кошкой или собакой, добившись драгоценного для них права пожить в приюте, просят, чтобы приняли и их четвероногого друга. А если нет, то и сами не идут! Выходит, что бомжи лучше относятся к животным, чем многие из нас к несчастным и обездоленным людям.