— Петрович, привет! Сильно занят?

— Есть такое дело маненько… под лежачий камень…

Здороваясь, подал мне руку Петрович и выразительно посмотрел на багетную рейку, что принёс я с собой.

— Что опять?! И срочно?

— Да, Петрович. Сам знаешь, стал бы я к тебе бежать за три километра и беспокоить…

— Опять Серёга подвёл? Научился бы уже сам…

— Нет, не моё это – всегда что-нибудь, где-нибудь накосячу. А потом замазывать кривые стыки?! Увольте! Ручную работу с точной механикой не сравнить.

— Эт да, конешно… но в старину всё творили без механики – аккуратность потребна во всём. Размеры?

— Вот, – протянул я ему клочок бумаги с размерами багетной рамы.

— Придёшь попозжа или будешь дожидаться? Мне вначале надо закончить эту работу. – Петрович повел рукой вокруг себя, указывая на множество деревянных деталей. – Здесь чуток осталось – мелочь всякую склеить. Так-то всё готово.

— Подожду. Ты далеко от меня живёшь. Дорога – тоже время.

— Рейку положи на тот стол в углу, а я сейчас мелочёвку в струбцины разложу. Ты ко мне из дома или от Серёги?

— От него. Пьян в стельку. С утра. Сегодня рано утром позвонил ему – был трезвый. Обещал к десяти часам собрать. Прихожу, а он… готов! Неделя обещаний.

— Жаль его. Хороший был парень.

— Я этого не понимаю.

— Чего не понимаешь? Когда спиваются?

— И это тоже. Я не понимаю, когда начинают говорить про некие обстоятельства. Обстоятельства виновны в пьянстве? Бред! Понятно, что обстоятельства могут нас ломать, губить, разрушать наши планы и стремления. Понятно, что с разрушением наших планов могут поменяться планы людей, идущих рядом, но изо дня в день упиваться этим? Нет, не понимаю.

На пороге мастерской Петровича нарисовался гость. Пьяный гость.

— Петро-о-вич! Не откажи в любезности: дай водички – сушняк у меня, а то не дойду до Витька Рыжего. Жарко на улице нонче. Дай глотнуть ста-а… – гость икнул, – будь она неладна!

— Кого ругаешь, Антоша? На, возьми.

Петрович протянул вошедшему пластиковый стакан с водой из-под крана.

—Да её. Томку… мою…Представляешь, я ей утром с рыбалки принёс улов, а она меня жерехом по мордасам. Пре-е-едставляешь? Я в пять уже на реке мёрзну и комаров кормлю, а она… Представляешь, Петрович?!

Антоша плюхнулся рядом на диван и посмотрел затуманенным взором мне в глаза.

— Представляешь? Обидно, да. Обидно! За что!?

— Антоша, не мешай работать, – подал голос Петрович, затягивая в струбцине деталь, – иди к Витьке Рыжему, а то не дождётся тебя и свалит куда-нибудь.

— И то верно! Пошёл я, и пошли вы… и каждый своим путём… пошёл.

Антоша нехотя поднялся с дивана.

— Всем покеда.

Антоша вышел из мастерской, а Петрович взял мой клочок бумаги с размерами, багетную рейку и, поставив на ней карандашные метки, подошёл к станку. Выставил на нём углы. Взвизгнула фреза, и начался процесс кроя будущей рамы.

— Так-с… сейчас склеим, зафиксируем и нужно подождать. Ты знаешь, Антоша был раньше хорошим архитектором Антоном Степановичем! Уважение коллег и руководства, квартира, машина, красавица жена, дочурка и потом, одним днём, всё это в одночасье рухнуло. И теперь он просто – Антоша. Пьёт и живёт как бомж.

— И что произошло с ним?

— Банальщина. Думаю, не ошибусь, если скажу, что каждый хоть единожды, но прошёл через это: он приехал домой из командировки на сутки раньше обещанного. В итоге сломал челюсть мужику, которого застал дома с женой. Три года тюрьмы. Жена, естественно, бросила его, пока он сидел. Выписала из их общей квартиры — он оказался на улице. Ну и понеслось – с горы и в пропасть. Теперь в родном селе живёт. Или существует, правильнее сказать.

— За что было мужика бить? Он же, наверное, ничего не знал про Антошу. Есть же хорошая народная мудрость: «Если баба не захочет…» Надо было с женой разбираться…

— Тогда тремя годами бы не отделался. У Серёги, к слову, тоже всё было не сладко. Закончил радиотехнический, играл в группе, вечеринки, поклонницы, и вот он здесь, у разбитого корыта, почти по Пушкину. Пушкин, конечно, не об этом писал, но финал похож. А что такое село? Это – остановившееся время. Проходят столетия, а люди, как жили богом и властью забытыми, так и живут. Только по телику радужные картинки рисуют и говорят, и говорят, и говорят…. За сто или двести лет ничего не изменилось, только гаджеты появились, а власть, как презирала народ, из которого сама, вроде как произошла, так и презирает. И призирает тоже – как бы чего народишко не учудил. Им, власти, снятся хургады и анталии, парижи и римы, зарубежное шмотьё. Ей-богу, как дикари, меняющие золото на стеклянные бусы. Знаешь, что Сикорский раньше жил в России и вертолёт свой хотел здесь создать? Мыкался-мыкался, стучался-стучался во все двери и не достучался – покинул страну. Кто виноват, и что с этим делать? Извечный наш вопрос. Сладко спящие чиновники боятся сквозняков, им ветер перемен ни к чему. Все форточки заколотили и жандармов по всей стране расставили. И жандарм неусыпно следит, чтоб барчуков народ не побеспокоил своими извечными стенаниями на ярмо и тяготы бытия. Ведь власть у них от бога — кайся люд честной! Нет плохого боярина, есть плохая челядь.

— Ну-да, ну-да… как в современной трактовке: «Я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак». Россию, будто путами обвязали и положили на перепутье. Прав Салтыков-Щедрин в своём вердикте… к сожалению. И всё же это пьянство я не понимаю. Что за тяга такая сопли наматывать на кулак и жалеть себя?!

— Пьют не только от этого, но и от безнадёги. Если бы ты вырос и прожил всю свою жизнь не в городе-новострое, а в старом, с устоявшимися правилами, то понял бы, что за десятилетия и столетия каждый клан нуворишей и их прихлебателей строит непробиваемые стены, и входа для посторонних в их «la dolce vita» нет. И стенанья народа не слышат за стенами, да и слушать не будут. Лишь с башен посмотрят вниз, на суету людскую, и скажут: «Лепота! Живёт народ россейский и благоденствует»! А то, что пьёт от безнадёги? Да кому оно надо! Дарвинизм в действии. Акулы капитала хотят кушать мелких рыбок и разводят их, для этой цели, в резервациях-аквариумах. Эксперимент двадцатого века, пройдя через кровь и страдания, и на короткий миг давший надежду на равенство и снос клановых стен, рухнул. Вновь стены вокруг. Им не нужны сквозняки и ветра перемен. А потому любой, решивший, что он – Данко, будет или в кандалах сидеть или в психушке лечиться. Выбор не велик, и, как известно, дважды в одну и туже воду не войти… Если она не болото, конечно.

Забрав багетную раму и рассчитавшись с Петровичем, я покинул его мастерскую. На улице ветер закручивал пыль спиральными вихрями, по небу безмятежно ползли облака, а меня справа и слева преследовала разруха – брошенные дома, облизанные языками былых пожарищ, или познавшие мародерство и потому смотревшие вслед мне пустыми глазницами разбитых или отсутствующих окон. Сопровождая каждый мой шаг скрипом покорёженных ставен. Невольный тяжёлый вздох наполнил мою грудь пыльным воздухом застойных веков — на улицах ни души, будто все вымерли, а я оказался в фильме ужасов. Я вновь посмотрел в небо, а там, посверкивая фюзеляжем и гудя, стремился к своей цели самолёт – не то говоря мне, что нужно воспарить над суетой и рутиной, не то говоря, что рождённый ползать летать не может.

Поделиться: