МАЯКОВСКИЙ И АХМАТОВА
Небеса хмельны и матовы.
В них всегда царит уют.
Маяковский и Ахматова
Нежно об руку бредут.

Вроде, всё не одинаково.
Томно щурится Луна.
Он – певец московский знаковый,
Петербурженка – она.

Вновь слетает с кроны дерева
К ним в ладони шалый лист.
В их дуэт почти не верится.
Акмеистка. Футурист.

Океанами и реками
Не заменишь их во мгле.
И её протяжный «Реквием»
Снова слышен на Земле.

ПАРИЖСКИЕ ЦВЕТЫ
Он застрелился. А букеты шли.
Их получала Яковлева Таня.
И это было вовсе не случайно.
Любовь не знает смерти и земли
Кладбищенской. Прекрасные цветы,
С любовью вы в обнимку и на «ты».

Что думала она, держа букет
Поэта? Что его на свете нет?
Что поступил он, будто Пиросмани?
Продлил он век роскошными цветами.
Любовью и стихами покорил.
Но и они не избегли могил.

Его к ней не пустили. Он рычал,
Как лев, что в клетке бьётся за добычу.
Сидел, лоб подперев, глаза набычив.
Иной себе он встречу представлял.
Наверное, в запрете на вояж
Не обошлось без Лили вездесущей.
Но только главной тайны – вящей, сущей
Непобедим томительный мираж.

ВЕРОНИКА ПОЛОНСКАЯВ полон берут такие вот Полонские
Неистовых горланов-главарей.
Она стоит, в руках косынку комкая,
У тех больших проёмистых дверей,
Где выстрел грянет через час иль менее.
«Ну и стреляйтесь!» – громко говорит.
Кому? Российскому большому гению,
Чьё сердце из последних сил навзрыд
Ревёт – ведь бесполезно и упрашивать:
Сейчас уйдёт, уйдёт, уйдёт она!
Да кто она? Жена актёра Яншина,
Так, актрисуля среднего звена.
Далась в тот день ей эта репетиция!
И выстрел грянул через пять минут.
Такая у поэтов есть традиция –
Самоубиться, если не убьют.
А что она? Жила до поздней старости,
Себя виня за этот день всю жизнь.
К ней лично не испытываю жалости.
Столь много было и интриг, и лжи
Вокруг того, кто наше настоящее,
Кого посмертно забывать нельзя.
Да, жизнь такая – сущая и вящая.
Такая жизнь. Такая смерть, друзья…

* * *
На краю того самого света,
Там, где ветер колышет листву,
Есть особый отсек для поэтов.
Чудеса там всегда наяву.

Там не грустно порою осенней,
Там весёлые флейты звучат.
И оттуда стихи мне Есенин
Посылает, смутив нежный взгляд.

Не пейзаж там – а просто картина
И средь зелени яркой ветвей
Мне оттуда диктует Марина,
Отзывается словом Андрей.

Там в озёрах сомы и форели,
И лучи на воде – только там
И играют на нежных свирелях
Эльфы, феи и строится Храм.

В этом Храме лампады и свечи
Озаряют божественный лик
И Иосиф своей частью речи
Строит вечный нетленный язык.

НАДЕЖДА ВОЛЬПИН

Ах, Надежда Давыдовна!
Вы ведь женщина видная.
Но порою осеннею
Повстречали Есенина.

В Вас искал утешения,
В Вас искал он спасения.
В нежной, любящей, искренней,
Но, увы, не единственной.

Долгий век уготован был
Той, кого вряд ли он любил.
Августа Миклашевская –
Вот его сумасшедшинка.

Он родился, ваш общий сын,
Плоть от плоти – и нрав един
Хоть и видел отец лишь раз
Синеву его ясных глаз.

Вы, фактическая жена,
Долго, долго жила одна.
Переводами славились,
В мемуарах лукавили.

Нам остались издания –
Ваши воспоминания
О Есенине истинном –
Чистом, ясном, неистовом.

ОХ, ОСЯ…

Вторая речка Чёрною была.
И пересыльный лагерь над обрывом.
Зима. Тиф. Голод. Плачущие ивы.
Не Наденька. Надежда умерла.

Ох, Ося… Безрассудный Мандельштам.
Не из волков совсем. Скорей, напротив.
От века-волкодава так воротит,
Как, впрочем, от иных запретных тем.

Ох, Ося, Ося… Список кораблей
Так и оставил лишь для середины.
Муж Нади. Друг и Анны, и Марины –
Какие женщины в судьбе твоей!

Самоубийца Осип Мандельштам.
Владивосток и выгребная яма.
Настолько ж гениальный, сколь упрямый.
Эпохи злющей непечатный штамп…


НАДЕНЬКА

Жены вернее нет на свете.
Дышало время смрадным ядом.
Всё знать, откуда дует ветер –
И не уйти. Всегда быть рядом.

Когда он написал: «Не чуем
Мы под собой страны», рискуя
Она сказала: «Уничтожишь?..»
В ответ лишь «Нет!» – мороз по коже.

И вот – жена врага народа,
Запрещена и ей свобода.
Калинин только да Воронеж,
Страх сводит судоргой ладони.

Мулат ведь тоже побоялся
Сказать по телефону «Мастер».
А кто донёс – не в этом дело.
В то время страх не знал предела.

Ничем не хуже Речки Чёрной
Вторая Речка, где покорность,
Где голод, суета, болезни,
Могила общая как бездна.

И вот – вдова врага народа
Всё – наизусть, не зная брода,
Все сто, нет, двести, может, боле
Стихи запомнила до боли.

Стихи, что были не в тетрадях.
Их сохранила память Нади.
И лет примерно через сорок
Те строки вышли из затворов.

Да, нет могилы у поэта.
Владивосток. Какое лето
Покоится он в общей яме.
Но он в сердцах навеки. С нами.

НОБЕЛЕВКА
Солженицын, Бунин,
Шолохов и Бродский –
Все они с трибуны
Выступили броско.

Расскажу, нахмурясь,
В школе всем ребятам,
Что в литературе
Пять лауреатов.

Но не получилось
Выступить под знаком
Просто затравили
Чудо-Пастернака.

Отказался. Денег
Вовсе не увидел.
Нужно бы с почтеньем,
А не в той обиде,

От которой вскоре
Он погиб от рака.
Истинное горе –
Травля Пастернака.

* * *
Он лишь стихами,
Даже без романа,
Ту премию
Так честно заслужил,
Что дней безбожных,
Диких, окаянных
Он попросту не смог.
Не пережил.

И в этом всё-таки
Была отвага
И переделкинские
Боль и грусть.
Стихи, приписанные Ю.Живаго,
Мы часто повторяем наизусть.

Лишь через тридцать лет
С незримой тенью
В Стокгольме чинном,
Вовсе не в Москве,
Ту Нобелевку
Получил Евгений,
Сын старший Пастернака
От Лурье.

* * *
Назвавший актом самоубийства
Стихотворение Мандельштама,
Хотя писали в одной традиции,
Их даже путают, как ни странно,
Он за границей издал «Живаго»,
Был даже Нобеля удостоен
И в этом тоже была отвага,
Но одинок был, как в поле воин.
Его собратьев морила зависть,
Что осуждают, хоть не читали.
Хрущёвым был он тогда терзаем,
Как Мандельштама замучил Сталин
Почти звериным оскалом века
Клыки обоих перемололи.
Эпоха тьмы, не эпоха света
Физической и душевной болью
Отозвалась в них и заклевала,
Таких величественных, заметных.
Эпоха стали, гора металла,
Эпоха ярости беспросветной.


ЗИНАИДА НЕЙГАУЗ
Дело было всем врагам на зависть.
В Переделкино, а не в Москве
Зинаида Николаевна Нейгауз
Уводила мужа от Лурье.

Было далеко ещё до драки.
Не было у них иных забот.
Не травили вовсе Пастернака,
А, скорее, всё наоборот.

Он колол дрова, копал картошку,
Был с родителями разлучён.
А она, подобье сытой кошки,
Берегла его тревожный сон.

Это ведь с неё списал он Лару.
Ворвалась Ивинская в их жизнь.
И не пелись песни под гитару,
Но звучал рояль. Борись, борись!

Ты борись, отчаянная Зина,
За Бориса, чтобы выжил он.
Леонида на стене картины
И по-прежнему тревожен сон.

Пару лет до жуткой дикой травли.
Года три до смерти. И опять
Зинаида. Премия без лавров.
Яркой жизни звонкая печать.

ПОХОРОНЫ ПАСТЕРНАКА

Он предсказал: «Всё тонет в фарисействе».
Любовницу имел, ещё двух жён.
И, забывая о своём еврействе,
Был в детстве в православии крещён.

В шестидесятом звуки саксофона
Рыдали – отпевала молодёжь.
В газете рамка. «Умер член литфонда».
Три слова эти будто острый нож.

Повесили листовку на вокзале,
Что умер в Переделкино поэт.
И липы белые навзрыд молчали,
А люди шли и шли. За столько лет

Он был прославленным и знаменитым.
Не спас Марину, Осипа не спас.
Застыло солнце майское в зените.
И каждый внёс строку свою в запас.

Не оскудела ты, людская тяга,
К прекрасному и ясному отнюдь.
Стихи, приписанные Ю.Живаго,
С ним вместе уплывали в дальний путь.

И ничего милиция поделать
С людским наплывом этим не могла.
Нет, Переделкино не переделать.
Там – Пастернак. Там – жизнь. И все дела.

* * *

На иностранок тянет русских гениев.
Полина Виардо, пленив Тургенева,
Роскошных глаз своих простором синим
Подальше уводила от России.
«Дворянское гнездо», и «Новь», и «Рудина» –
Всё посвящал Полине на безлюдии.

У Маяковского с Андреем дочери
В Соединённых родились по очереди.
Ирландка рыжая пленила Евтуха,
Был Броневицкий очарован Пьехою.
Высоцкий бредил Влади тяжко, горестно.
Есенина Дункан прельстила гордостью.

Далёк подстрочник от оригинала.
Неужто русских Муз им было мало?

ЭРАТО

Когда говорят: «Ты духовно богата»,
Становится нежен и ласков мой вид.
Ночами ко мне прилетает Эрато.
И спать не даёт. И на лире бренчит.

Несёт за собою роскошные песни
И ей подпевает на флейте Луна.
Не молкни, Эрато! Эрато, воскресни!
С тобою приходит на Землю весна.

И спутницей этой вполне я довольна.
Мы с нею не раз ещё гимны споём.
Полночная тишь. Только звон колокольный
Напомнит, что с нею я снова вдвоём.

МУЗЫ СОВЕТСКОГО СОЮЗА
У Советского Союза
Тоже были свои Музы.
И, конечно, право слово,
Первою была Орлова.

У Ладыниной Марины
Не одна кинокартина.
И «Кубанские казаки»
Оставляют в сердце знаки.

Ну, а Лидия Смирнова,
Дунаевского зазноба,
Всё поёт с экранов снова,
Демонстрируя обновы.

Ждёт Серова Валентина
Мужа с фронта так активно,
Что трепещут все экраны
Всеми четырьмя сердцами.

Чем-то все они до дрожи
Удивительно похожи.
Но Самойлова Татьяна
Превзошла их без изъяна.

​ЖДИ МЕНЯ
​
В том союзе Симонов – Серова
Было много больше, чем броня.
Были в нём два трепетные слова,
Клич и стон военный «Жди меня».

Те стихи носили в гимнастёрках,
Переписывали от руки.
И порой по буквам полустёртым
Били пули, резали штыки.

Девушка с характером такая,
С Рокоссовским закрутив роман,
Не ждала, от раны не оттаяв –
И до Симонова был изъян

В лёгкой и красивейшей актрисе –
Муж любимый смертью храбрых пал.
Знали лишь потёртые кулисы
Неба огнедышащий металл.

Да ещё её подушка знала,
Первого она любила, да!
А с экранов весело сияла
Яркая российская звезда.

Клеткой золотой не скрыть печали,
И она пила. Пила за тех,
Чьи небес растерзанные дали
Заглушили радость, нежность, смех.

Был развод. И посвященье стёр он.
Но жила огромная страна
Этим гордым, этим непокорным,
Этим непритворным «Жди меня».