Нежданно-негаданно информация о том, что мой очерк «Родова» признан лучшим в номинации «Публицистика» на всероссийском литературном конкурсе «Хозяин земли» имени Б.А.Можаева вызвало у доброго десятка астраханцев желание его прочесть, о чём они сообщали и ВКонтакте, и по телефону. С удовольствием публикую это не новое уже сочинение, давшее название моей книге публицистики, вышедшей в 2023 году в издательстве Р.В.Сорокина. Увы, тираж этой книги (500 экземпляров) разошёлся, а, вернее, был раздарен очень быстро. Надеюсь, что моя «Родова» заинтересует и читателей «Родного слова».

ЮРИЙ ЩЕРБАКОВ

РОДОВА

Каким он был, прапрапрапрадед Щербаков? Из формулярного списка Астраханского Казачьего полка станицы Замьяновской, учинённого ноября 15 дня 1809 года, явствует, что служил он Царю и Отечеству с 1787 года апреля 15-го дня, а отставлен от службы в 1809 году апреля 11-го дня. К сему присовокуплен и словесный портрет казака Михайлы: «лицом бел, чист, глаза серы, волосы на голове русые, нос посредственный, говорит обыкновенно».

Тщетно искал я при доброхотной помощи работников Астраханского государственного архива ещё какие-нибудь приметы пращура. А, может, оно и к лучшему? Время людей не красит, а писари той поры, не мудрствуя лукаво, могли и записать в формуляр, «кто какой именно болезнию одержим: слеп глазами, хром ногами, на спине горб, суха рука, али вовсе внутреннию белезнию»…

Так что пусть остаются в памяти русоволосый да сероглазый Михайло и эта, вовсе не ветхозаветная родовая цепочка: Михайло родил Матвея, Матвей родил Михаила, Михаил родил Василия, Василий родил Романа, Роман родил Николая.

Мой отец Николай Романович был последним из этого щербаковского колена, рождённым в станице Замьяновской Черноярского уезда Астраханской губернии…

С запоздалой гордостью перелистывал я в архиве чудом уцелевшие посемейные списки станичников. По одному из них на 1 января 1897 года в селении проживало 2132 человека. При этом 102 жителя «мужскаго и женскаго полу» были Щербаковыми, а ещё 40 (как и моя бабушка Клавдия Андреевна) носили фамилию Лаисцевых! Наверняка и среди нынешних насельников Замьян множество дальней родни, с которой развели нас судьба и время…

По соседству с новой сельской церковью во имя Преображения Господня – школа. Так и подмывает присовокупить классический журналистский штамп, что это – «символично». А попросту, без выспренних выражений, приходит на ум: только так и должно быть! За неокрепшие души юных станичников бьётся денно и нощно мой добрый знакомый отец Александр. Каким оно вырастет, это постперестроечное поколение? Неужто, как говаривали в старину, без Бога в душе и без царя в голове? Неужто обуяет их подогретая теленаркотиками жажда тварного, плотского, греховного, запретного? Иду по школьному коридору. Навстречу – светлые, улыбчивые ребячьи лица, доверчиво распахнутые глаза и бесконечное: «Здравствуйте!»

Нет, не могут вырасти эти дети Иванами, не помнящими родства!

Тем более с таким пастырем, «попом – прорабом», как он сам себя называет с улыбкой. Воцерковление душ человеческих – дело многотрудное, и не первый ли шаг на этом пути – участие школьников в созидании Храма! Пускай по нескольку кирпичей всего и перенёс каждый из них, доброхотно помогая строителям, да станет это духовным началом истинной любви к Родине! Пусть морщатся ревнители сладкоречивого интеллигентского патриотизма от кажущейся затёртости и простоты этих слов.

Вечные истины не бывают банальными. Нет реки без истока, нет дерева без корней, нет рода без памяти, нет Родины без любви, нет любви без Бога.

Когда строки эти были уже написаны, в архиве отыскалось-таки имя далёкого пращура. В 1770 году родился у строевого казака Фрола Щербакова сын Михайло – тот самый, что родил потом Матвея. Я стал богаче ещё на одно родовое колено. И богатству этому нет цены.

Родова… Кажется, даже от самого имени этого веет надёжностью, прочностью, незыблемостью.

– Слово-от казачье, старопрежнее, – объясняла, помню, баба Клава и смущённо разводила руками, – а больше об этом и знатья нету!

Ни бабушка, ни дедушка, которого я на портрете только и видел, не знали – не ведали доподлинной истории появления на волжских берегах лихого донца по прозвищу Щербатый. Как, впрочем, и его имени. Кем он доводился обретённому мною Фролу – отцом, дедом, прадедом, – Бог весть. То ли за чью-то жёнку подержался без спросу, то ли не поделил со станичниками нашарпанное у каспийских персюков добро – неизвестно. Только вырыл он триста лет назад землянку над Волгою на том красном месте, где лежат привольно Замьяны. Забубённой головушкой, видно, был мой пращур и норовом своим – лихим, дерзким да упрямым – не скупясь, одарил многочисленных потомков. Из тьмы веков родовая легенда высвечивает то гордый лик казачины, наперекор всем и вся взявшего, а вернее, умыкнувшего в жёны юную калмычку, то свирепонравного урядника, стремительных набегов которого пуще огня боялись высокомерные наполеоновские «мусью». Да и дед Роман не из последних был в казачьем полку на германском фронте. Не зря, видно, ездила к нему под Ровно напогляд молодая жена. Непраздной вернулась тогда казачка домой, и через положенный срок народился у неё мальчик, наречённый Валерьяном.

Мог ли не стать храбрецом – разведчиком старший отцов брат, коли зачат был чуть ли не на передовой! Безмерной удали был человек: добыв однова особо ценного «языка», волок его на себе через нейтральную полосу, а в довесок – «на буксире» – тяжеленные канистры трофейного спирта. Хоть и подырявило их пулями да осколками, а всё ж «обмыть» как следует ценного полковника братьям-разведчикам хватило! Два ордена Славы получил дядя Валя, представлен был к третьему, да, видно, не судьба – затерялись где-то бумаги в бездонных минобороновских недрах.

Честно тянул солдатскую лямку и мой батя, хотя и попал в окопы под Сталинградом шестнадцатилетним сосунком. Спасли Бог да родовое ратное уменье! А ещё – редкостное умение плавать, которое пригодилось в ноябре 1943-го. Один только он и уцелел тогда из всей батареи, форсировавшей Днепр.

Я никогда не видел своего деда. Роман Васильевич умер в феврале 1945-го, когда мой будущий батя, двадцатилетие своё справивший уже после Победы, воевал в Румынии. На здоровье потомственный казак, занимавшийся всю жизнь артельным рыбным промыслом в родовых Замьянах, а потом в астраханском пригороде – посёлке Советском, никогда не жаловался. А тут вдруг удар, паралич и …

Дело было так: младшие дети прикатили с реки во двор несколько брёвен, принесённых Волгой. Роман Васильевич пошумел на них для порядку: не дай Бог, мол, припишут воровство соц. собственности. Глядь в окно – а по улице к их дому топает участковый. Шёл-то он, как потом выяснилось, вовсе и не к ним, и дела ему до тех брёвен не было никакого. Но рухнул на пол мой дед, как громом битый, и в сознание уже не пришёл …

Казачину убил страх. Тот страх, который гнездился в нём с девятнадцатого года, когда, помотавшись по калмыцким степям, пришёл он с односумами к советской власти с повинной. Многие его товарищи были проглочены потом Красным Молохом. Деду повезло: к двум старшим Бог послал ему потом с супругой Клавдией Андреевной ещё пятерых детей, среди которых и мой отец. Жизнь налаживалась, а страх жил и грыз, как смертоносный червь, стенки сосудов, чтобы лопнули они однажды. Чего боялся? А мести за казачье звание, за то, что служил в астраханском взводе лейб-гвардии казачьего полка в самом Царском Селе, за то, что воевал с немцами, а после 17-го года – непонятно с кем …

По материнской линии далеко заглянуть не удалось. В конце девятнадцатого века в бурно растущую Одессу ехала на заработки вся Россия. Здесь и встретились орловский крестьянин Александр Епифанович Мишин и витебская мещанка Анна Ивановна Гусева. Младшая их дочь и стала моей бабушкой. Отца, сгинувшего на японской войне, она не помнила. Не помнила и материн подвиг, когда та, с двумя малыми на руках, явилась в орловскую деревню к свёкру. Вдовый Епифан, крепкий и хозяйственный мужик, из тех, кого стали потом величать “кулаками”, почесал в потылице:

– Без меня жанились, ладно. Со мной жить будешь! Нет? Тогда вот те Бог, а вот те порог…

Гордая молодуха вернулась в Одессу, и завертелось-закрутилось колесо не самой сладкой жизни. Революция, анархия, безвластие … Мимо домишек на окраине громыхали расхристанные эшелоны с военным людом. Выскочат, схватят девчонку, кинут в теплушку – и поминай как звали. Смотрела, смотрела на это Анна Ивановна и не выдержала:

– Собирайся, девка, замуж. Да в деревню. Там, поди, уцелеешь!

И жених тут как тут. Панский конюх и кучер Никита Матвеевич Ткачук. Тот своих корней и вовсе не знал. С малых лет на панском дворе. Оттуда и в армию ушёл. Воевал, в австрийском плену два года отсидел, вернулся, а тут – красавица Маша, которой и шестнадцати-то не было! Поженились …

Мой дед Никита, выражаясь по-современному, был большим оригиналом. Правда, сам он слов таких отродясь не употреблял, его лексикон состоял из выражений простых и доходчивых.

– Як умру, поховайтэ мэнэ … – ежевечерне разносился над селом надтреснутый дедов фальцет. Других песен, кроме этой – на стихи Тараса Шевченко, лучший колхозный конюх не признавал и потому чередовал заунывное пение яростным криком:

– Я коммунист, бандит советской власти!

Дедов концерт, начинавшийся у конюшни коллективного хозяйства «Зразковэ життя», сопровождался нестройным, но дружным собачьим хором. И потому, когда загулявший ударник, пропылив две версты по ухоженной, с каменными домами и тротуаром половине села, заселённой с екатерининских времён немцами-колонистами, и русско-украинскому концу с мазанками и кособокими плетнями, приближался к дому, домашние были уже готовы к приходу кормильца. Бабушка, обречённо вздыхая, отодвигала керосиновую лампу на дальний конец стола. Дед, войдя в хату, какое-то время бессмысленно таращился на огонь, потом охватывал ладонью стеклянный абажур и раздавливал его, победно выдыхая:

– Кинэць свиту!

Наступил 37-й год, и «коммунист, бандит советской власти» загремел в подвал Березовского районного НКВД. И валить бы деду вековечную тайгу, да помог председатель колхоза, который внял не столько слёзным бабушкиным мольбам, сколько тому непреложному факту, что хиреют общественные лошади без призора любимого конюха прямо на глазах. Как известно, нет правил без исключений. Вот и дед оказался тем счастливым исключением, что не под конвоем, а вольною волей вылетело из зловещего узилища.

Двадцать лет назад ушла в мир иной моя матушка Вера Никитовна Щербакова. Именно так – Никитовной, а не Никитичной, как положено, окрестил её весной 1929 года сельсоветовский писарь-грамотей Непейвода. В точном соответствии с фамилией воду он не пил, предпочитая заменять её молодым вином – благо на Южной Украине его тогда было в избытке. Виноградники в селе Нейково, что в ста километрах от Одессы, – при каждом дворе. И родилась-то мама моя почитай что в винограднике – только колхозном. Не довёз дед Никита свою супружницу до райцентра, растряс её на дорожных ухабах, и пришлось самому вершить необходимое и за фельдшерицу, и за повивальную бабку под раскидистой вербой у сладкого ручья.

Растворились, упокоились бренные останки под скорбным могильным холмиком. А светлая мамина душа озирает с горних высей непрестанную людскую колготу. За какие грехи держать ей ответ перед Господом там, у порога вечной жизни? Наверное, были они за отпущенные судьбою три четверти века, ибо сказано: кто из нас без греха?

Цепкая детская память, как кадры старой кинохроники, – сначала тусклые и обрывочные, потом всё более яркие и выразительные – сохранила воспоминания о тридцатых…

Старший брат Миша, странно вытянувшийся, будто враз повзрослевший, на лавке в хате. И чей-то голос: «Трэба тикаты, бо вси диты загинуть бэз хлиба…» Потом стук колёс, весёлая паровозная сажа, и – степь до горизонта, над которой плавают в пронзительно синем небе огромные птицы. Их нужно беречься – бывало, что вместо ягнят когтили орлы и детей. Поэтому они с новой подружкой – казашкой Шамкой – старательно задирают головёнки вверх. И всё равно дорога к отаре, которую пасут их отцы, в памяти – как пронзительное мгновение счастья…

А вот ещё одно, пахнущее парным молоком, которое распирает необъятное Зорькино вымя и капает в дорожную пыль. «Не донесу-у!» – требовательно мычит у калитки кормилица-корова.

Вот отец, незаменимый колхозный конюх сгружает мешки с зерном, полученным на законные трудодни, у каменных, с булыжной мостовой домов немцев-колонистов: «Цэ Курту, цэ Гансу…» Расчёт за вино, что брал в долг у зажиточных соседей. Что с него взять, с голи перекатной, говорившим про себя: «Я пид кабыцею вырис!» Да, под летней широкой печкой на панском дворе и возрастал сирота Никита, там же приобрел и злую питейную привычку, которую снисходительно поощряли колонисты.

А потом были другие немцы. В расстёгнутых по жаре, с засученными рукавами мундирах мышиного цвета. Гладкие, весёлые, под пиликанье губных гармошек поспешающие к Одессе… К зиме они уже не улыбались. А из соседнего – в шести километрах – села Балайчук целыми днями слышалось стрекотание пулеметов да наносило тошнотворным запахом горелого мяса. Там, в глубокой балке, уничтожали узников еврейского концлагеря. Один, с обгоревшими курчавыми волосами, невестимо как уцелевший, приполз к ним во двор. Три недели отлёживался он в летней погребице на задах. Потом Давид ушел, пообещав озолотить за спасение, если, конечно, останется жив.

Где вы, пустозвоны, норовящие записать всех русских поголовно в зоологические антисемиты?

Голодное послевоенное время, сельхозтехникум и … отец. Фасонистый, подбористый гвардии старший сержант, лихо крутивший «солнышко» на перекладине у клуба, а потом девчат на танцах. Долго ли, коротко ли, а закружил настырный кацап голову дипломированной агрономше и увёз в соседний район, где дослуживал срочную службу, гадая: оставаться на сверхсрочную или нет. Полгода всего и покохались молодожёны. А тут повестка в суд. Собрали там сорок молодых бедолаг, по каким-то причинам не работавшим по месту распределения после института либо техникума. Да и зачитали общий приговор: три месяца исправительных работ с содержанием в Одесской тюрьме. Тут бы выкрикнуть матери: я, де, жена военного, потому не про меня этот суровый закон писан. К тому же и работала она по специальности, только в другом совхозе. Или отцу побежать к командиру: так, мол, и так – недоразумение вышло! Но смолчали молодые, как придавленно, свинцово молчала тогда вся страна, теша себя магическим заклинанием: «Там знают, там разберутся».

Разбираться никто не стал даже тогда, когда рухнула мама у тяжеленных носилок с железными опилками на заводе «Серп и молот», когда выяснилось, что должен был появиться на свет мой старший брат. Не появился… Кого в этом винить: судьбу, эпоху, государство, собственную глупость? Риторический вопрос. Только жила моя мама, как все, как люди. Тридцать лет беззаветно помогала она отцу тянуть армейскую лямку. И героического ничего не совершала. Но в этом-то и был героизм народа, влившего судьбы миллионов в судьбу великой страны!

Разве ручьи по весне спрашивают, куда и зачем им течь? Разве не исчезают они без следа в полноводных реках? Но и реки те обессилят и пересохнут без неисчислимых живительных струек!

Так и родители мои, как многие и многие родовичи до них, безропотно и незаметно влились в поток судьбы родной страны. Нашей общей большой Родовы!

Поделиться: