* * *

Услышь мою молитву, Боже!
Я не для красного словца,
Но всей душой своей и кожей
Останусь русским до конца.

И волос русый поседеет,
И совесть свой предъявит счёт:
Блажен, кто в счастье Богу верит
И в горе песню запоёт.

Быть русским – значит отзываться
На беды и любую боль,
Быть человеком – не казаться,
А значит быть самим собой.

БОМЖ

Старый бомж смотрел на небо,
словно Бога там искал.
И в руке кусочек хлеба
очень бережно сжимал.
Взгляд пустынный и безбрежный
в невесомости летел.
Он – когда-то мальчик нежный –
космонавтом стать хотел.
А теперь ночами злыми
снились мать и отчий дом.
И любви святое имя
он шептал беззубым ртом.
Космы грязные лоснились,
и лопатой – борода…
Все над ним шутя глумились:
дети, бабы, господа.
И побитая собака,
как воскресшая Муму,
возле мусорного бака
в спину тявкала ему.
Впереди была дорога,
и горбушки полкуска…
Бомж искал на небе Бога –
в небе плыли облака.

* * *

«Надо думать о «простом» народе», –

заявил с трибуны депутат.

Сам-то он из самых сложных вроде,

и душой, как есть, аристократ.

Эй, народ, ты из какого рода?

Крепостной, рабочий — всё одно.

Я простого не нашёл народа,

Все, поскольку, сложные давно…

РУССКОЕ КЛАДБИЩЕ

Я живу возле русского кладбища,
Поминая знакомые лица.
Каждый вечер костлявая бабища
Улыбается мне и косится.
А коса её прямо до пояса,
А в упрямых руках — помело.
И всё кажется, шепчет вполголоса:
«Знать, сегодня тебе повезло».

За чужими начавшись домами,
Разрастается русский погост
И царапает небо крестами,
Всё покрытое язвами звёзд.
Он не сделает скидки на возраст,
У него на неделе семь пятниц.
Прилетает сюда птичий Моцарт,
Чтоб играть среди мёртвых и пьяниц.

Здесь копают могилы солдатам
И ещё не рождённым младенцам.
Мирный здесь расщепляется атом,
Только им никому не согреться.
Среди мёртвых и пьяниц кудлатых
Замирает пластмассовый век…
На души безымянную карту
Не приходит от Бога кэшбэк.

* * *

Совершенен только мёртвый мрамор,

Но ничто не вечно на земле.

Облаков позолоченный табор

Растворится в предрассветной мгле.

Запоют проснувшиеся птицы,

Нарушая мира тишину,

И стихов заветные страницы

Друг за другом я перелистну.

Оттого что жизнь несовершенна,

Но порой бывает хороша,

Надо жить легко и откровенно,

Чтоб дышала воздухом душа.

* * *

У каждого есть своё мнение.

Без всяких душевных затрат,

Своё совершив преступление,

Запомнился всем Герострат.

Не автор того Парфенона,

Не скромный строитель его,

А жалкая эта персона,

Не сделавшая ничего.

Но мнил он: «Не тварью дрожащей,

Я пламя в руках принесу!»

И, подлости верный образчик,

Пускал шутовскую слезу.

Ребёнком он домики строил?

И что с ними делал потом?

Не снилась глазам его Троя,

Всю жизнь он прожил мертвецом.

* * *

Пойми же наконец, дружок:

Вся жизнь — один сплошной ожог.

Но видит Бог страданья мира,

И Он натрёт гусиным жиром

Тебя от головы до пят,

И будешь ты не мят, не клят.

* * *

Когда мои дела пойдут на взлёт,

Летящих дней включив автопилот,

Я усыплю в себе больную память

И, ей вручив от прошлого ключи,

Скажу: «Храни, скрывайся и молчи,

Чтоб вымысла к былому не прибавить».

Я сяду у холодного окна

И буду от рассвета до темна

Читать мной не прочитанные книги,

Всю лирику, снискавшую почёт,

Моя душа за сутки перечтёт,

Насытившись прекрасным и великим.

И кто-то рядом, параллельно мне,

Меня окликнет в гулкой тишине

Прорезавшимся голосом ребёнка.

Я головы своей не оберну,

Прижав свой лоб к холодному окну.

На этом оборвётся киноплёнка…

* * *

Я по-детски наивен, наверное,

И по-взрослому жизнью помят.

Потому настроение скверное

У таких вот бывает ребят.

Помнят все закоулки и улочки,

Где от уличных пятились банд,

Наши встречи, объятья, прогулочки

И улиткой завёрнутый бант.

Здесь немало улик поразбросано,

Ностальгический мечется взгляд.

Были мы по-ребячески взрослыми,

Не боялись признаний и клятв.

Оттого настроение скверное,

Что иду я сегодня один.

И по-детски наивен, наверное,

И останусь таким до седин.

* * *

Пирожок за пять копеек

И с косичкой девочка.

Детства серебристый берег,

Песенка-припевочка.

Далеко, как не бывало,

Только снова вспомнится:

Запах хлеба и амбара,

Бабушка-покойница…

В старых и коротких шортах

Мяч гоняли весело.

Жизнь давалась высшим сортом –

Стоила и весила!

Пирожок за пять копеек

И с косичкой девочка.

Детства серебристый берег,

Песенка-припевочка.

* * *

Я дитя Перестройки и постмодерна,

Поседевший отпрыск приставок Dendy.

Оттого на душе тяжело и скверно,

Что сигаю, как Марио, по планете.

Приседаю, прыгаю, приседаю

В оцифрованном мире фанатов LEGO.

Голова восьмибитная, вся седая,

Из меня выдавливали Человека.

Но покуда карта моя не бита,

Никому не унять моего азарта:

И бегу я уверенно и сердито

От поста до поста — в цифровое завтра.

ОТРЫВОК

Одиссей возвращается на Итаку.

Одесную вода, и вода ошую…

Пенелопа же верной осталась браку,

Охраняя очаг и любовь большую.

Пред очами ея череда мажоров,

Каждый хочет чужую жену и царство.

Так, наверное, сытый желает боров,

Чтоб корыто побольше и слаще яство.

Одиссей возвращается… Море плачет.

Навсикая глухие глотает вздохи,

Потому что слеза ничего не значит,

Как сказал бы поэт из другой эпохи.

Потому что броситься нужно в драку

И любимую бросить, встречая море,

Чтоб героем сойти на свою Итаку,

Надо в меру хлебнуть и вина, и горя.

Жрал анчоусы он и хлебА скитаний,

Заходил шутя к Полифему в гости.

Миновал Харибду мирских желаний

И друзей хоронил дорогие кости.

Одиссей возвращается к Пенелопе

Стариканом неузнанным и в отрепье.

Но летят в женихов без промашки копья,

И ликует прислуга, и боги в небе…

Поделиться: